В Традиции разуму неуютно

Rosi Рубрика: ЖИЗНЬ
0

Интервью с крупнейшим отечественным китаистом Владимиром Малявиным

Владимир Вячеславович Малявин (род. 1950) – доктор исторических наук. Работал в МГУ им. М.В. Ломоносова и РАН, преподавал в ряде университетов Франции, США, КНР, Японии. В настоящее время живёт на Тайване, где преподаёт в Тамкангском университете.

Является автором более двадцати фундаментальных исследований, касающихся дальневосточных традиций: «Гибель древней империи» (1983), «Традиция «внутренних школ» ушу» (1993), «Чжуан-цзы. Ле-цзы» (серия «Философское наследие») – вступит. статья, перевод, комментарии (1995), «Китай в XVI-XVII веках» (1995), «Восхождение к Дао» (1996), «Багуачжан, или Ладонь восьми триграмм» (1996), «Молния в сердце. Духовное пробуждение в китайской традиции» (1997), «Тридцать шесть стратагем» (1997), «Китайская наука стратегии» (1999), «Китайская цивилизация» (2000), «Сумерки Дао» (2001) и др.

В январе-феврале профессор посетил Москву и выступил в Институте корпоративного предпринимательства при Высшей школе экономики с лекцией под названием «Современный менеджмент и принципы восточной стратегии». В это же время В. Малявин дал эксклюзивное интервью для «Философской газеты».

Вы один из крупнейших современных исследователей дальневосточных традиций, автор более 20 книг посвящённых Чжуан-Цзы, Ле-Цзы, Конфуцию… Но также известно и Ваше глубокое знание европейской и русской религиозной философии. Вы писали об Антонене Арто, перевели на русский язык книгу Сириеля Однера Сигштедта, посвящённую жизни и учению Эммануэля Сведенборга. На прошлогодней конференции, посвящённой Владимиру Соловьёву, Вы сделали доклад о Владимире Эрне. Поэтому, учитывая то, что Вы не являетесь специалистом узкого профиля, вопросы будут носить несколько общий характер.

Первый вопрос касается собственно философии. Что такое для Вас подлинная философия и какую роль должен играть философ в современном мире?

Философия это – разыскание истины. Она, может быть, не занимает высшего места. В отличие от Гегеля и многих других философов, я бы не стал утверждать, что философия высшая ступень человеческой деятельности. Но как вопрошание человека о правде, которая в нём есть, она, безусловно, не может не существовать, пока существует человеческий род. Философия – это вопрошание человека о своей правде. Роль её неизменна. Что же касается исторических форм – она, разумеется, в них меняется. Вопрошание об истине, безусловно, предполагает переоценку и переоформление самой правды и взглядов наших к подходам к поискам истины.

– Это такое желание истины…

Жажда истины, я бы сказал. С этим надо, наверное, ещё родиться. Не все люди имеют это, а цивилизованный человек совсем мало. Я часто думаю, что цивилизованный человек равнодушен к истине. Выше философии я поставил бы мудрость и религию. Философ ищет истину, а мудрец её хранит. Поэтому мудрец спокоен, а философ обеспокоен. Помните, как у Конфуция: «Мудрый радуется горам, а достойный муж радуется водам». Существует иерархия мудрых и достойных мужей.

Что изменилось, на Ваш взгляд, в современной отечественной и западной философии по аналогии с русской религиозной и западной философией начала прошлого века? Например, Александр Дугин в одном из интервью сказал, что, по его мнению, современной западной философии просто не существует. Что же касается современной русской философии, мне кажется, что она большей частью базируется на 3-х китах: комментариях, компиляции и, в лучшем случае, истории философии. В России отсутствуют философские школы. Насколько они необходимы? Кажется, Владимир Соловьёв говорил, что философия – это, прежде всего, работа субъективного разума. Отсутствие философских школ в России – наше достижение или беда?

На Западе возник постмодерн и, значит, вообще изменилась перспектива взгляда на истину. Вся наша оптика, всё наше виденье перевёрнуто. Что касается русского человека, то мы прошли через внутреннюю смерть. В этом смысле мы ближе к истине. С другой стороны, шок слишком велик и он до этих пор не прошёл. Оценить объективно наше положение в России невозможно. Однако можно представить себе ту точку, в которой мы находимся. Но осознать её до конца нельзя. Это дело будущего поколения.

Отсутствие философских школ – это наша беда. Дело в следующем: школа – это вопрос оптики видения. Посылка школы должна быть. Традиция стоит на идее первичности школ. Из этого не следует, что их надо насаждать или даже оформлять каким-то образом. В этом нет необходимости. Один человек может представлять собой школу. Школа может сузиться, и Традиция может и должна сосредоточиться в одном человеке. Персоналистический фактор в Традиции крайне важен. Владимир Эрн выдвигал известный тезис о том, что русская мысль отличается своим персоналистическим характером. В ней нет академических школ. Здесь следует уточнить, что школа может быть основана на принципах, на системе объективных истин. В западном понимании это – открытая школа, или же она основана на личностном переживании истины, на опыте достоверности, который передаётся. Здесь тоже есть ирония: как я могу передать свой опыт достоверности? Это невозможно доказать, но, тем не менее, этот опыт каким-то образом возобновляется. Вот такая школа характерна для русской мысли. В этом плане я полностью разделяю точку зрения Владимира Эрна. Она достаточно глубокая, но почему-то осталась без продолжателей. Кстати, эту точку зрения Эрн не противопоставляет западной. Школа должна быть. Но школа именно персоналистическая. Она может ограничиться одним человеком, но когда речь заходит об «оригинальных» и «самобытных» русских мыслителях, мне это не совсем понятно. Меня сильно отталкивает оригинальничанье и самобытничанье.

Фундаментальное, внутреннее движение западного человека – это момент самоутверждения и слома каких-то объективных ограждений, наставленных вокруг него. Он властно заявляет о себе: «Я». Это, конечно, антишкола, антитрадиция. Оригинальничанье в философии, пусть даже весьма талантливое, я абсолютно не ценю. Вообще, оно для меня ничего не значит. Что касается школ, то они заданы существованием семьи, традиции, воспроизведением рода человеческого. Они заданы одной простой посылкой: важно не просто объективно правильное, а долговечное. Школы в данном случае – вечно сущие в человеческой жизни. Это как любовь. Мы можем отрицать её, но без любви не может существовать мир. Хотя, разумеется, далеко не все могут переживать опыт любви.

Для вас существует иерархия в русской религиозной философии?

Иерархия в русской традиции одна. Это степень святости. Равноапостольные князья, святые подвижники, местночтимые святые. Что касается философов, то они занимают низшую ступень. Здесь я могу говорить только о личных предпочтениях. В силу ряда исторических обстоятельств русская философия состоит при Традиции, но не образовывает самостоятельного течения и не сливается с Традицией. С точки зрения духовной традиции, это своеобразное ренегатство. Оно, впрочем, необходимо как компромисс с миром сим. Русская философия выросла на стыке светской культуры, приходящей в столкновение с духовной традицией. Здесь, в пограничной зоне и ютится наша русская философия. Поэтому положение всегда двусмысленно, неопределённо. Самостоятельной традиции она не может создать. (Не в западном смысле, где философия уже подмяла под себя религию, а слиться с ней не может.) Она выполняет важную роль, но боготворить её я не вижу оснований. Русские философы для меня – собеседники. Я не могу к ним относиться с таким же почтением, как к святым подвижникам – людям, принадлежащим Традиции.

Что же касается наиболее близких фигур, то это уже упоминавшийся Владимир Эрн. Наши симпатии определяются качеством духовности человека. Этот мыслитель мне близок по своему темпераменту. Я совершенно согласен с его мировоззрением, которое считаю очень продуктивным для России, но просто не разработанным до конца. Может быть, в силу исторических условий он и не мог его разработать. Его поздние опыты работы с Платоном, как мне кажется, уводили с пути. Платон не мог быть ему советчиком в тех пунктах, которые он сам для себя наметил. С другой стороны, работы Эрна носят довольно общий характер. Бертран Рассел как-то сказал, что вся история западной философии – это комментарии к Платону. Но основные идеи Эрна – Логос, персоналистическая теория истины и катастрофическая теория прогресса – очень важны. Кстати, они не имеют аналогов в западной мысли в том виде, как это он развивал, несмотря на то, что Эрн ссылался на итальянских, католических философов. Для него, как и для Владимира Соловьёва, не существовало разницы между католичеством и православием. Отчего Эрн и находится в роли изгоя. Православный человек не может его принять, ибо он вообще не различает католичество и православие. Я тоже не различаю. Да, есть догматические и историко-культурные различия, но для меня они достаточно поверхностны и даже случайны. С точки зрения духовной традиции, это вещи преодолимые. Я люблю Владимира Соловьёва, и мне очень больно видеть, как нынешние вроде не глупые люди его пинают ногами. Я понимаю, с ним трудно, куда легче, допустим с Солоневичем, Ильиным, Флоровским… как с людьми, переживающими за судьбу России. Соловьёв так просто не пустит к себе. Он слишком философичен, т.е. слишком эрудирован и талантлив как философ в чистом виде, и он же слишком резок как публицист, при всей его, казалось бы, компромиссности. С ним трудно и патриотам и западникам. Соловьёва я ценю, несмотря на то, что многие в России его считают наивным человеком.

Как Вы относитесь к традиционализму? Может ли быть, по Вашему мнению, традиционализм русским, французским, немецким? Известный переводчик Юрий Стефанов озаглавил одну из своих статей в «Вопросах философии» «Рене Генон и французская школа традиционализма». Кстати, это была первая статья на русском языке, посвящённая Рене Генону. С неё началось моё знакомство с этим знаменитым «летописцем Традиции». Если сам термин «традиционализм» Вам кажется не вполне удачным, то какой предпочитаете Вы? И ещё интересно узнать Ваше отношение к геноновской концепции традиционализма.

Я предпочитаю слово Традиция. Традиционализм для меня – уже некая идеология, основанная на Традиции. Необходимо различать Традицию и традиционализм, как свободу и либерализм, как науку и сциентизм. Традиционализм неоправданно суживает понятие Традиции. Опредмечивает. Превращает её в идеологическую фикцию. Вся идеология стоит на логике фикции. Существуют ли национальные школы традиционности? Вопрос очень сложный. Если взять буддизм, то он внекультурен. На днях, в книжном магазине я увидел книгу «Буддистская культура». Мне это не очень понятно. Акт прозрения – не то, что охватывает наши миры, он охватывает вечность и бесконечность. Каким образом возникает культура как принцип исключительности? Этот вопрос у нас не разработан. Я отвечаю на него в последней своей книге «Сумерки Дао» и указываю, почему традиция может восприниматься только через призму культуры. Другого способа нет. Сам характер восприятия и мышления человеческого требует соприсутствия этих двух начал. Традиция опознаётся как провал или отсутствие культуры, но только через культуру. Традиция – это за-культурная реальность, хотя она и неотличима от простейшей природной заданности. Поэтому французская, немецкая, русская школы, или буддийская, или даоская, или исламская традиции являются не просто различными аспектами общечеловеческой культуры – в данном случае мы имеем дело с бесконечным множеством выражений Традиции. Она дана в беспредельном хаосе, богатстве разнообразий, преломлений и этим отличается от научной истины, которая представляет собой некое правило, абстрактно применимое к явлениям, отделяемым друг от друга. Здесь мы имеем не выражение, а просто преломление или нисхождение Традиции. Действительно, с точки зрения Традиции, мы падаем в культуру. Но только так и должно быть. Как свет преломляется в цвет. Конечно, это постоянный источник беспокойства для разума. Разум может оперировать только общими понятиями. В Традиции разуму неуютно. Он старается отвернуться от неё. Хочет обеспечить спокойное проживание, создать крепость.

Естественно, что можно говорить о французской или русской школах. Я бы сказал больше – это так же и личностный фактор.

Теперь о моём отношении к Генону. Существует бесконечное количество потенциальных точек выражения Традиции. Поэтому Генон, Гурджиев, даоские учителя, чань-буддийские, да и русские святые, – все они есть индивидуации, которые не могут не быть аутентичным свидетельством о Традиции. Наверное, есть, условно говоря, геноновская французская школа, коли она говорит по-французски. В данном случае основной критерий лингвистический. Культура в наибольшей степени сводима к языку, формируется языком и имеет свои основания в нём. Есть распространённая западная теория, что культура это – язык. Лингвистические системы формируют культурное мировоззрение.

Каково Ваше отношение к теории трансцендентального единства религий, некогда разрабатываемой школой Генона?

Это всё правильно. Но не совсем ясна теория индивидуации. А культуру куда будем помещать? Надо её отбрасывать или она должна соприсутствовать с Традицией? У Генона я не могу найти ответ на этот вопрос. Он очень хорошо разъясняет наше грехопадение (хотя, кстати, не он первый это придумал), но не вполне ясно, как быть с культурой. Как объяснить культурную специфику, исключительность как принцип культурной жизни? Культура стоит на единичном, и в этом она противоположна науке, оперирующей общностями. Я не помню, чтобы Генон давал внятные ответы на этот вопрос. А он очень важен. Мало нарисовать где-то в небе трансцендентальное единство религий и традиций, надо ещё и объяснить, почему они так преломляются. Задача очень важная, но её решением пока не особо занимаются. В моей книге «Сумерки Дао» содержится скромная попытка чуть-чуть ответить на этот вопрос, потому что мы не можем просто так отбросить национальную специфику. Например, в буддизме существует иерархия степеней прозрения и любое буддийское учение утверждает, что оно наиболее гармонично и всеобъемлюще, то есть включает в себя все остальные учения. Это определённая модель мысли, которая ничего не выбрасывает, но выстраивает в иерархический ряд. Другая модель – последовательность духовных ступеней прозрения. Каждая из них позволяет в итоге объединить их вместе. Эти модели существуют, но они не исследованы. Как это реально происходит, как это объяснить? Что здесь задействовано с точки зрения философской проблематики? Я не знаю ни одного исследования даже по поводу китайского понятия «завершённого учения». А оно предполагает полное слияние высшего прозрения и единичного опыта, предельной конкретности нашего существования. Это есть завершённое учение. Соответственно, всё остальное – частные случаи. Всё это не изучено и мы не понимаем, как оно происходит. Поэтому, когда Фритьоф Шуон пишет Книгу о трансцендентальном единстве религий, ничего нового он не добавляет. Это только европейцам кажется странным. Потому, что христианство утверждает, как и все авраамические религии другую позицию. В Индии и Китае этого непонимания нет.

Древние египтяне поклонялись различным аспектам единого Бога. Что по этому поводу можно сказать о китайской традиции? Можно ли утверждать, что Дальний Восток наиболее далёк от монотеизма?

Да, я бы сказал. В настоящий момент это поклонение является наибольшим препятствием для распространения монотеизма в мире. Диалог Дальне-Восточной и Западной цивилизаций только начинается. У Оноре Бальзака в «Шагреневой коже» есть очень хорошее рассуждение о китайцах, которое стоит многих томов исследований китаистов: «Китайцы, которые, устав от созерцания красоты в её единстве, перешли к созерцанию уродства в его множественности». Это некий диалектический момент трансформации. Откройте любой китайский трактат – всюду речь идёт о Едином. У Чжуан-Цзы: «Мудрецы мудры потому, что они знают Единое». Затем они переходят к Великому Единству. Великое Единство это бесконечное богатство разнообразия, т.е. антитеза Единому как формально логической единичности.

Следующий вопрос касается глобализма. Многие ориентированные на Традицию люди являются антиглобалистами, воспринимая глобалистские тенденции в эсхатологической перспективе. Глобализм для них – это, прежде всего, стирание глубинных национальных традиций, объединение в некий супермаркет. Так, один из немецких идеологов глобализма Карл Кайзер в своей статье «Новая мировая политика» ссылается на глобалистский сборник Джеймса Розенау и Шемпьеля «Управление без правительства» и критикует политику США и в частности Збигнева Бжезинского за великодержавный поведенческий стиль, препятствующий более плавным процессам глобализации мировой экономики, интеграции СМИ. Но что означает «управление без правительства»? Если роль новых управителей будут играть межнациональные корпорации (в какой-то степени они уже её играют), то это весьма напоминает мрачные научно-фантастические произведения, где в будущем всё обстоит именно таким образом.

Я думаю, это наивное и неправильное понимание глобализма. И это не только российская проблема, те же американцы с канадцами воюют с глобализмом. Я не знаю американцев, которые бы его защищали. Что за этим стоит? Я бы отвлёкся от реалий. Здесь много непродуманного. «Вот развели тут макдональдсы, понимаешь». Но дело не в них. Философ не может так рассуждать. По Хайдеггеру, речь идёт о воплощённой воле к власти. Самосхватывание сознания, которое затем преломляется в технологическую цивилизацию. Поэтому мы не можем выпасть из этого гнезда. Мы пошли по пути самоосознания и самосхватывания воли до конца. У Хайдеггера есть интересное суждение об этом. Он приводит примеры самоопределения как социум: это орден иезуитов, прусское воинство или «пролетарии всех стран соединяйтесь» – коммунистическая партия. Не имеет значения, какие формы принимает этот импульс воли к власти. Помните фразу Черномырдина: «Какую партию ни строй, получается КПСС». Мы не можем опротестовать модерн, с таким же успехом мы можем опротестовывать стиль барокко. Или дух времени по Гегелю. Ну, критикуйте, но от этого он не перестанет существовать. Это одна сторона медали.

Но глобализм, который проецируется на культуру… Что такое глобализм как угроза для национальных традиций? Это не ясно. Он сталкивается с импульсом саморассеивания – противоположным импульсом сверхволи, который выражен, между прочим, в постмодерне: рассеивание власти, децентрализация, анонимная власть… Между этими двумя принципами – коллизия. Но глобализм – это глокализм. Он порождает регионализм. Универсализм технократический обязательно выявляет исключительность или конкретность постмодернистской культурной стихии. Поэтому никакой макдональдс не устранит принцип исключительности. Воевать с глобализмом смешно. Это сродни войне с воздушными мельницами.

Какие могут быть опасности, связанные с глобализмом?

Опасность такая же, что была и раньше. Забвение Традиции. Но мы не дальше от Традиции при глобализме, чем были раньше. Наоборот, мы ближе. Глобализм выявляет другую стихию иного, данную нам в принципе исключительности, воплощённом в культуре, и он заставляет нас его обострённо пережить. Пример: расцвет сейчас всего национально-культурного. В эпоху глобализма мы более русские, чем в эпоху XIX века. Когда я говорю, что мы все ищем другое –американцы занимаются дзен-буддизмом – то подчёркиваю, что это происходит именно благодаря глобализму. Он выявляет пространство иного. Какая разница: вы едете в телеге или летите в самолёте? В вашей духовности ничего не меняется. Это к «макдональдсам». Это вопрос комфортности. Какое это имеет отношение к правде, заключённой в вас? Глобализм выявляет абсолютное значение среды. Хотя противники глобализма считают, что он подавляет всё и вся. Он выявляет абсолютность среды и иного по отношению к нам. Мы должны жить средою. Отец есть сын. Я есть среда. Это и есть Традиция. Война с глобализмом – это является для меня свидетельством человеческого невежества. Заурядной наивности. Надо принимать диалектику любого исторического процесса. Он всегда выносит нас к иному, чем он есть сам. Модерн и глобализм – это усиление воли в себе. Розанов писал по поводу революционеров: «Хочу стрелять в брюхо и стреляет». Вы должны заставить себя: я его сейчас застрелю, это моя субъективная воля. Вот это глобализм. Абсолютная субъективность никогда не может быть опредмечена в этом сгустке субъективной воли. Да, был модерн, который реализовал эту потенцию до конца. Мы станем жить в децентрализованном, куда более разнообразном мире. Мы станем жить при глобализме, но внутри него. 98 процентов нашей жизни будет а ля макдоналдс, но в ней появится ниша, в которой поместится всё бесконечное богатство разнообразия бытия. Это никогда не будет раздавлено. Философия антиглобализма – это философия у пивного ларька. Была философия в Академии, в саду Эпикура, в будуаре Маркиза де Сада, была философия в парижских кафе, а это – философия пивного ларька. Многие люди, яростно защищающие национальные культуры, сами то ничего из себя не представляют. Это такая самомистификация, которая позволяет им сохранить статус интеллигенции. С точки зрения элементарной, это просто непонимание. Возьмите любую западную книгу о глобализме – там это всё написано. Но они же, самомистификаторы, не читают. Они увидели макдональдс и начинают биться в истерике, что нас затопят, завалят. Да не завалят. А завалят, тем хуже для вас. Добро и зло. Бог и дьявол. Опасности сосуществуют всегда и везде.

Беседовал Артур Медведев

« »

Читать: ВСПОМНИТЬ ВСЕ…