ДУХ ХАРА

Rosi Рубрика: ЖИЗНЬ
0

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ     

           «Грудь вперед – живот убрать!»…Народ, у которого такая установка смогла стать официальной, находится в опасности! – сказал мне как-то один из моих друзей – японцев во время моей первой поездки в Японию в 1938 году. В эту страну я тогда попал впервые, и смысл сказанного остался для меня неясным. Прежде, чем все прояснилось, прошло немало времени.

         «Грудь вперед – живот убрать!» – вот лаконичная формулировка одного из самых больших человеческих заблуждений. В данном случае речь идет о неправильном бытии человека, точнее говоря, о такой позе, которая вызывает неправильное душевное состояние и способствует его сохранению.  

         – Неужели! – скажете Вы. – Неужели будет правильнее горбиться или каким-то образом выгнуться? — Конечно же, нет. Держаться нужно    прямо и только прямо. Однако в позе «грудь вперед – живот  убрать»  естественный порядок вещей утрирован до абсурда. Если центр тяжести тела искусственно сместить к верху, а среднюю его часть закрепостить, нарушится правильное равновесие между естественными расслаблением и напряжением, в результате чего тело будет то перенапрягаться, то впадать в расслабленность. – А чем это «опасно для народа»? – спросите Вы. – А вот чем. Вышеупомянутой установкой закрепляется неправильное душевное состояние, из-за чего нарушается естественное положение вещей; ведь искусственное выпячивание есть не что иное, как игнорирование естественного центра. – Что это еще за «естественный центр»? Не сердце ли, которое всегда считалось естественным центром? И разве не благодаря ему человек может, преодолевая земнoe тяготение, стоять прямо, управлять своей жизнью, при помощи разума и воли и, именно этим центром ощущать полноту жизни? — Да, все это так. Но о действительном управлении и о настоящей полноте жизни можно говорить только, когда силы  «верхнего этажа» человеческого организма и их центр «Я» – действуют не самостоятельно, а в подчинении некоторого более общего центра.

         Поддержание жизни в организме человека отнюдь не является его личной заслугой.  О его питании и жизнеспособности заботится Великая Природа, благодаря, которой все идет так, как надо, независимо  от осведомленности человека о потребностях. А он, однако, вмешивается в работу организованной в нем Природой жизненной системы так,  что игнорируя естественную сбалансированность сил своего тела, про­извольно смещает его центр тяжести.        

         Такие особенности как разум, воля и эмоция, призванные наделять человека силой и присущие только ему, приносят ему несчастье, если он, потакая своим «хочется/не хочется» и не обладая к тому же правильным  мировоззрением, забывает о своей  полной зависимости от   законов высшей Жизни.  Подобно тому, как крона дерева становится гу­стой и мощной,  если хорошо развиты корни, так же и сила человече­ского ума зависит от питающих его соков – от близости человека к изначальному единству жизни, частью которого и является его жизнь. И стоит только человеку ограничить диапазон жизненных проявлений, предусмотренных в нем природой,  так тотчас же нарушается равновесие сил, и все затмевающее собою «Я» надежно глушит всякое развитие, вместо того, чтобы способствовать  ему. Смысл человеческого «Я» в том, что оно является центром данного от природы сознания, и оно  может исправно выполнять свои функции только в качестве слуги свое­го хозяина – Высшей Жизни. А там, где «грудь вперед – живот убрать!” стало девизом, маленькое «Я» уселось на трон, и правление этого са­мозванца «опасно для народа». Вообще-то, все мы знаем об этой опасности так же, как знают о ней и на Востоке. Однако люди, которые там живут, в отличие от нас никогда не игнорировали свой центр изначальности; к его голосу они всегда прислушивались. И этот голос  поэтому всегда мог вовремя  подсказать, где именно – у разума, воли  или эмоции – ослабла связь с жизненной первоосновой. На Востоке всегда внимали его напоминанию о первоистоках, к которым надо обращаться постоянно; там хорошо усвоили, что даже при наличии блестящего  ума они совершенно необходимы внутреннему миру человека. Лишь соблюдая это условие, человек может стать таким, каким его задумала природа, не рассчитывающая ни на какие мысли, — плодом  всеобъемлющего божественного единства жизни, благодаря которому человек может жить и вокруг которого он, потеряв его из-за обоюдоострости своего разума, инстинктивно кружит; может быть, всю жизнь, пытаясь снова его найти. Некоторый центр, предназначенный для сохранения  этого единства и поддерживающий в человеке жизнь, по-японски  называется «Хара».           

         Хара – врожденное, качество каждого человека. Это изначальное  качество можно, однако, утратить в процессе развития из-за наличия  разума, и в этом случае его придется восстанавливать заново. Чтобы  вернуть то, что было потеряно, необходимо уметь видеть единство во   всех противоречиях, являющихся, по сути, содержанием нашей жизни. Благодаря сознанию человек всегда  ощущает в себе противоречие между такими несовместимыми категориями, как природа и разум. Выражаясь точнее, это –  во-первых, противоречие между бессознательной природой и разумом, развивающим человеческий интеллект, а во-вторых  – противоречие между  материальным  существованием во времени и пространстве на земле и, наряду с этим, бытием в интеллектуальной сфере, находящейся вне времени  и пространства.  Для разрешения этого противоречия существует один-единственный путь,  ведущий к совмещению несовместимого. По этому пути может идти только такое существо, как человек, потому что только он может являть собой единство во всex противоречиях. Но этот  путь к  единству долог и нелегок. Он требует слияния в человеческом сознании таких полюсов, как сознательная жизнь разума и бессознательная природа,  или, другими словами, предметная жизнь во времени и пространстве, и существование, наряду с этим,  вне времени и пространства! Путь такого слияния — путь к зрелости. Зрелость наступает с обретением единства, и человек видит его плоды сразу же. Обретение единства свидетельствует о наличии центра, который это поддерживает,  и этот  центр назван словом «Хара».

         Из этого небольшого предисловия уже понятно, что Хара является  едва ли не самым главным, к чему нужно стремиться. И хотя понятие «Хара»  введено японцами, оно имеет общечеловеческое значение. Как   любая восточная мудрость, оно касается не только одних  уроженцев Востока, оно относится к некоторой общечеловеческой  проблеме, которой все же на Востоке уделяют внимания больше, чем у нас, и этот цветок мудрости Востока имеет к нам отношение не     только в теоретическом, но в самом практическом смысле, ничуть не     меньше, чем к своим землякам. Как и любая восточная мудрость,     рожденная не теорией, а упорной и сосредоточенной практикой, Хара  станет понятным для  нас только в результате накопленного в упражнениях личного опыта.

         Хара – это такое состояние, в котором человек чувствует свой жизненный центр и считает его своей главной  опорой. Мы говорим о состоянии, потому что это понятие охватывает все стороны человеского существа в целом, в том числе и такие взаимоисключающие друг друга, как тело и душевный мир. И именно потому, что человек представляет собой единение тела и духа, и тело, как говорит Людвиг Клягес, есть проявление души, а душа – это разум тела, во внешности  и состоянии тела человека проявляется духовная структура. Нет такого движения души и нет такой мысли, которые не отразили бы тело, поэтому центр душевного равновесия аналогичен центру тяжести тела, и если у человека на душе спокойно, т.е. центр душевного равновесия на месте, то очень легко уравновесить и тело, относительно его центра тяжести. – Где находится центр тяжести тела? – В области пупка, точнее под пупком. Так что не надо удивляться  тому, что слово «Хара» имеющее смысл «центр», может еще переводиться как «живот».

         Очень  часто европейцы приходят к растерянности, когда слышат, что центрирующее место уравновешенного человека – это его живот. Какую роль играет живот в достижении равновесия (в широком смысле этого слова), покажут примеры из жизни японцев.

ХАPA В ДЕЛАХ КАЖДОГО ДНЯ    

          Когда европеец, не искушенный в тонкостях жизни в Японии, го­товится выступать перед японской аудиторией,  его подстерегает один неприятный сюрприз: его слушатели один за  другим вдруг начинают, как ему кажется, засыпать. Во время  моего первого выступления это случилось и со мной, и, не  понимая в чем дело, я растерялся. Чем убедительнее  я старался  говорить и чем больше старался спасти положение, тем плотнее смыкались веки у моих слушателей, пока, наконец, ползала, как мне показалось, не погрузилось в глубокий сон. Однако, когда я без особого выражения произнес слово «тенно» – император – будто молния пробежала по залу,  все «пробудились» и взглянули отнюдь не сонными глазами. Спать, оказывается, никто не собирался. Все собравшиеся слушали меня все время очень внимательно, но только погрузившись в себя. Я даже не обратил внимания на то, что продолжая сидеть с закрытыми глазами, они сидели прямо, и никто не облокачивался.

         Иностранцу в Японии то и дело попадается на глаза погруженный в  себя, будто уснувший человек. Его можно увидеть в электричках, в поездах или еще где-нибудь; это может быть кто угодно – мужчина, женщина, юноша, девушка, студент, сидящий подчеркнуто прямо, закрыв или полузакрыв глаза,  не оборачиваясь и совершенно  неподвижно. Когда он открывает глаза,  взгляд отнюдь не сонный,  какой бывает у про­сыпающегося человека, который спросонок ничего не соображает  и бессмысленно таращится прямо перед собой,  напротив – это взгляд,  будто идущий откуда-то из глубины, очень спокойный и «присутствующий». Взгляд, в котором отражается мир во всем его многообразии.

         Так может смотреть только человек собранный и подтянутый,  лишенный сентиментов и фантазий, внимательный  и подвижный. Когда в кресле или на стуле сидит японец, то это, как правило, выглядит  так, будто кресло или стул здесь вообще ни при чем, и устойчивостъ человеку придает только его поза. По манере японца сидеть на стуле можно определить,  насколько он «подвергался влиянию Запада». Поза, в которой нога заложена за ногу, поясница согнута, а живот сдавлен, совершенно не в японском духе. Для японцев также очень нехарактерно облокачиваться,  потому что облокачивание мешает цроявлению опорных сил и поэтому может  вообще свести на нет действия.

         Японец, к какой бы социальной прослойке не принадлежал, сидит   всегда выпрямившись. Правда, сейчас это правило соблюдается не так строго, потому что уклад жизни рядового японца меняется из-за крепнущих связей с Западом, но нас в данном случае интересует классическая японская поза.

         Приведенные примеры со всей очевидностью указывают на то, что японская манера сидеть – «позиция» – имеет два аспекта: внешняя – поза человека, и внутренняя – душевное состояние. Образно говоря, японец не сидит, а пребывает в этой внешне-внутренней  «позиции», полностью расслабившись и не напрягаясь. Взаимосвязь покоя и прямого положения при этом весьма характерна. Весь облик человека говорит о полной внутренней сосредоточенности.

         Еще одной характерной позой у японцев является та, в которой они фотографируются. Европейцев всегда удивляет их чересчур «свободная» манера позировать перед  объективом, даже у таких безупречных в манерах людей, как высшие офицеры или  представители дипломатического корпуса. Если европейцы в подобных случаях становятся в картинные позы, выкатив глаза и подняв плечи, да еще, может быть, и  выставив  вперед  одну ногу,то японцы стоят перед объективом, с нашей зрения, подчеркнуто непредставительно, очень уж просто и  скромно, свободно опустив плечи и руки – но в целом сохраняя прямую постановку и широко расставив ноги. Никогда при этом японец не смещает вес на одну ногу, картинно выставив вперед другую. Тот, кто так стоит, по мнению японца, не внушает к себе доверия, потому что не имеет  прочной внутренней основы.

         Помню, был я как-то на одном большом дипломатическом   приеме. Гости – японцы и европейцы  –  собрались у стола с   чашками в руках, и разговаривали. Ко мне подошел один из моих   друзей-японцев  (он знал о моих увлечениях) и сказал: – «Друг мой, окиньте, пожалуйста, взглядом присутствующих и  обратите

внимание на то, как стоят европейцы; если любого из них неожиданно толкнуть – даже очень слабо –  сзади, он ни за что не удержится на ногах и упадет, в то время ни один из японцев, которых вы здесь видите, не потеряет равновесия даже от сильного внезапного удара!        

         Хотите узнать секрет их устойчивости? Пожалуйста: центр тяжести находится не вверху, а совпадает с точкой равновесия в центре, расположенном под пупком». Я присмотрелся, и действительно, ни у кого из японцев живот не   втянут, его держат

свободно, лишь чуть-чуть обозначив напряжение.  Плечи не напряжены, а расслаблены,  однако, при этом, четко  ощущается основание туловища. Таким образом, прямое положение  не есть результат выпячивания груди,  а просто так выглядит ось,  укрепленная на надежном фундаменте и сохраняющая вертикальное  положение. Полный человек или худой – значения не имеет.  

         Прямое положение,  устойчивость и собранность – вот три отличительных признака японской позы,  которые говорят о присутствии Хара.      Присутствие Хара,  определяющее позу,  для женщин характерно так же, как и для мужчин.  Только   в  позе женщин,  как это обычно бросается в глаза иностранцу,   это выглядит несколько по-иному. Самоуглубленность женщины можно принять за чрезмерную сосредоточенность или замкнутость. Для японской женщины характерна поза, представляющая собой полную противоположность «раскрепощенности» по-европейски. Поменьше попадаться на глаза! Двигаться так,  чтобы занимать как можно меньше места – вот установка,  которая, присутствуя постоянно, заставляет женщину держать руки плотно прижатыми к телу и не размахивать ими ни в коем случае, голову немного склонить, свободно опущенные плечи еще чуть-чуть втянуть, а во время ходьбы колени едва отрывать друг от друга, и семенить мелкими шажками. Чем строже было воспитание японки в духе традиций, тем гротескней кажется ей походка европейской или американской женщины. Именно то, что представляется нам милой непринужденностью, кажется японке неприсущим женщине нахальством, мужественностью, бесстыдством и наивностью в высшей мере, потому что такое поведение, по ее мнению, смахивает на расточительность самоуверенного управляющего, когда его хозяина нет дома: человек слишком самоуверенно относится к тому, что, как ему кажется, им заслужено и касается его одного. Он не только не боится попасть на глаза, но всячески рекламирует  свою персону. Это говорит об отсутствии мудрой сдержанности,  так необходимой в обращении с могучими силами, присутствующими в нас и  до поры до времени никак себя не проявляющими. Эти силы можно исполъзовать или вовремя от них уклониться; но для этого нужно, чтобы душевное состояние уравновешивало бы мечущийся ум, даже лучше, если немного будет его перевешивать. Когда обстоятельства заставляют японца находиться в центре внимания, как, например, руководящего работника, которого обязывает положение, то когда он всходит на  кафедру для произнесения речи или покидает ее, своим поведением он подчеркивает, что лишь исполняет возложенную  на него функцию, и что вынужден потому выставлять себя на всеобщее обозрение. Понятно поэтому смущение

слушателей-японцев, и даже стыд у многих из них , когда перед ними выступает европеец, пытающийся играть значительную личность. Мы даже не представляем себе, как много теряем в глазах японцев из-за манер поведения, столь обычных на Западе. Средний японец не признает самоуверенных поз потому, что постоянно помнит о прочном Хара!

         Для иностранцев поистине непостижимо, как можно сидеть так, чтобы внутренне быть активным, а внешне быть абсолютно неподвижным, причем у японских женщин это получается абсолютно удивительно. Поближе познакомиться с их манерой сидеть можно в чайном домике, где гостей принимают и развлекают женщины. Способность японки сидеть совершенно неподвижно,  на поджатых ногах, плотно сжав колени, полностью самоуглубившись,

и при этом держаться раскованно и просто – совершенно поразительна. Когда во время чайной церемонии нужно сделать что-то, что требуется по этикету, она быстро и гибко встает, чтобы предложить гостю вина или выполнить еще какой-нибудь ритуальный жест, и опять как-то незаметно опускается на пятки, поджав ноги и совершенно выпрямившись, и замирает, оставаясь при этом внимательной;  она присутствует и в то же время ее будто здесь и нет, пока опять что-нибудь не понадобится. Точно так же ведет себя женщина и  дома: присутствуя при разговоре мужчин,  она сидит не шелохнувшись. В точности так же сидят и актеры в театре Кабуки,  так же сидят и исполнители песен, и поющая гейша, и самураи, и вообще, не только сидеть, но и ходить и стоять по-японски – значит быть собранным и  готовым к действию, оставаясь внешне неподвижным. Человек проявляется  в манерах, и как он будет сидеть или стоять, точно так же он будет и ходить, и танцевать,  и бороться, и фехтовать,  например,  с непоколебимой   основой,  т.е., когда каждое движение как бы рождается из  некоторого главного центра, в котором оно наполняется силой, направляется и соразмеряется. Именно этот центр и подразумевается в понятии «Хара».

         Основы поведения закладываются при воспитании определенного образа мышления и душевного состояния, и именно этим занимаются в Японии в монастырях, и именно этой цели служит поза медитирующего монаха. Считается, что это наиболее подходящая поза для достижения такого  душевного состояния, в котором человек становится «истинным сосудом», т.е. может воспринимать Высшее так же естественно и просто как открытое горло кувшина – воду, и может хранить восприятие, как его дно и стенки. Состояние медитирующего монаха, «открывшего» себя высшему,  представляют в Японии как образец, к которому надо стремиться, занимаясь своими повседневными будничными делами, однако, этот образец сильно отличается от всего того, что в нашем представлении связывается с образом молящегося священника.

         Среди японцев – народа с древними духовными традициями – существует  мнение, что состояние, в котором пребывает специально подготовивший  себя монах, должно не иногда посещать человека, а быть у него постоянно и присутствовать во всех его повседневных делах. Жить полнокровной жизнью, как известно, можно и в нужде, и в достатке, если не нарушать цельности космических законов и неизменно быть в контакте с изначальным единством жизни. Сохранять этот контакт нетрудно, если все в человеке надежно уравновешено относительно центра, именуемого «Хара».   

         Уже, по-видимому, стало ясно, что образ медитирующего монаха для японцев – это живой пример, а не авторитет или недостижимый идеал.  Этот образ является лишь завершенной формой приобретения человека, благодаря огромному личному опыту, который заново соединяет человека с изначальной основой, дающей ему жизнь. У всех народов Востока этот образ является напоминанием о реальной возможности, которая есть  у каждого, и это напоминание обещает и обязывает.

         Таким образом, приходится признать, что в отличие от нас японцы в своих буднях чаше, чем мы, слышат эхо вечности. В звуках монастырского  колокола они слышат голос, который является контрапунктом всех суетных шумов жизни и который поэтому всегда находит отклик в японской  душе. Подобно набожной позе медитирующего монаха, он постоянно напоминает о том, что все страдания в жизни получаются от несоблюдения ее законов. Вообще в Японии шире распространено мнение, что книжная мудрость не столь ценна, сколько личный опыт, и изображения божества, перед которым молится японец, являются для него  образцом и источником силы для упорных упражнений. Почувствовать    « главную основу» – вот его стимул и цель, в отличие от европейцев. Чтобы почувствовать это реально, необходимо определенное состояние, доступное каждому и именуемое «прочный Хара». Наиболее отчетли­во такое состояние запечатлено в изображении Будды, полностью отдавшемуся «ощущению Великого Абсолюта». Его скульптурные изображения являют собой  образец душевного состояния, которое проявилось во бренности,  и которое есть стимул, смысл и цель жизни. В изображениях Будды отчетливо обозначен центр тяжести в середине живота. Наличие такого центра подчеркнуто у Будды, сидящего  со скрещенными ногами,   а также у Будды стоящего, и это же подчеркивается в изображении божеств,  а также   у Коаннон – богини любви. Подчеркивание центра, расположенного в животе, не имеет ничего общего с тучностью. У худых персонажей древних легенд центр тяжести тоже обозначен в том же месте.

         Как вид медитирующего монаха является лишь примером правильно­го душевного состояния, так и в изображении Будды нет ничего такого, что было бы недостижимо для рядового человека. И то, и другое, есть не что иное, как пример, показывающий, чего может достичь любой из нас. Ведь в основе своей сущности человек уже является таким  и поэтому у него есть что развивать,  если он будет этим заниматься.   Вызвать состояние,  запечатленное в изображении Будды, можно только после длительных и упорных упражнений. В этом образе верующий видит свою собственную возможность, потому что Будда не абстрактный Бог,  а человек, в котором изначально данная  ему жизнь, преображена и освобождена светом сознания. По этой причине Будду еще называют «Татха-гата», т.е. «Пришедший»,  а еще это можно перевести как «Просветлен­ный». В образе Будды воплощено то, что может стать достоянием каж­дого человека – переживание живым существом своего расцвета, или, говоря по-другому, ощущение своего бытия.

         «Центр тяжести», благодаря которому можно ощутить свою жизнь, подчеркнут не только в скульптуре Будды, но также и в изображениях героев древних мифов и деятелей прошлых веков. Его можно найти также и в изображениях и просветленных мудрецов, и богов,  олицетво­ряющих счастье, и наконец, в образе такой популярной личности как Бодхидхарма, голубоглазого монаха, принесшего в Китай дзен-буддизм. Бодхидхарма прославился тем, что   «девять лет просидел совершенно неподвижно».  Его имя стало даже нарицательным, и даже есть игрушка в виде ваньки-встаньки, воплотившая суть его учения. Ванька-встанька бла­годаря противовесу,  спрятанному в его круглом животе, из любого положения всегда возвращается в вертикальное. Суть здесь в том, что он просто не может иначе.

         Естественно, что подобные взгляды на «центрирование» души и тела не могли не повлиять на представление о прекрасном. В Японии  красивым считается совсем не то, что у нас. Нашим идеалом классической красоты считается человеческое тело, формы и линии которого соразмерны и пропорциональны. Нам кажется прекрасным взаимная уравновешенность и совершенность целого и его частей. Разумеется, этот идеал красоты возник благодаря представлениям о единстве души и тела. Однако,  определяемое этим идеалом, наше понимание сейчас сместилось в область одной только внешности и опошлилось тем, что вместо культуры одухотворенного тела возник культ пропорциональной фигуры с подчеркнутой эротичностью у женщин и непременной мускулистостью у мужчин.          

         Кроме того, появились поклонники одной только «красоты души», которым нет дела до красоты тела и соразмерности его форм.   Так идеал красоты типичным для Запада образом распался на два исключающих друг друга полюса – душу и тело.  У японцев такое противоречие отсутствует начисто.  У них считается красивым,  когда во внешнем облике человеческого тела угадывается наличие прочного и надежного центра. Именно поэтому японцы так ценят подчеркнутость живота и манеру жестов,  обусловленную его силой.  Так что нет ничего удивительного в том,  что жених,  желая понравиться своей невесте,  старается отрастить животик,  а если у него не «животик»,  а «животище», то это не только никого не шокирует,  но является признаком несомненного достоинства (разумеется  при условии,  что живот служит центрирующим противовесом,  а не просто мешком жира), да-да,  именно достоинством,  как  например, громадные животы у борцов сумо,  o6ладaющих  при всей своей массивности поразительной подвижностью,   кошачьей ловкостью и стремительной силой.  Эту силу дает им их  «брюхо», причем  это не просто физическая сила, которую можно было бы   развить одними только мышцами, но это также и сила духовная. При  помощи своего «брюха» борцы весьма искусно пускают в ход то, что   они усиленно  воспитывали в себе помимо технического умения, – они   используют  Хара.

         Если у человека есть Хара,  в физическом превосходстве он вообще   не нуждается, потому что может побеждать силой совсем другого рода. Мне довелось однажды побывать на показательных выступлениях мастеров   сумо. Выступления происходили в токийском зале Когукикан, и на это  зрелище собралось тысячи зрителей. На ринге готовились к поединку   два борца, и все следили за их приготовлениями, затаив дыхание.

         Вот из своего угла на середину вышел один, за ним другой, они   бросают на ковер по горсти освященного риса, кланяются друг другу,  широко расставив ноги,  затем расходятся и опять сходятся  для   традиционного приветствия,  которое заключается в том, что они   опускаются на корточки,  опираются ладонями о ковер и кланяются,  глядя   при этом друг на друга в упор, глаза в глаза. Из этого положения   противники обычно уже вскакивают для схватки, но не ранее, чем будут   к этому готовы внутренне. Вот один из них вдруг опустил веки, и это   означало: «Я еще не готов». А бой может начаться только тогда, когда   оба борца находятся в «своей лучшей части», и поэтому приходится   снова

встать, разойтись, сойтись,  опуститься друг перед другом на корточки, и повторять все это  до тех пор, пока оба не почувствуют   себя   наконец вполне готовыми. Тогда судья,  внимательно  наблюдающий   за обоими подал знак – и началось. Оба вскочили на ноги и … вместо   яростной схватки, которой ждали все, произошло следующее. После   короткой возни один из борцов просто поднял руку, на которой лежала   рука противника,  и как невесомую куклу, вышиб его    за  пределы ринга,   кажется даже без видимых усилий. Это была демонстрация Хара   настоящим  мастером. И весь зал рукоплескал его мастерству.

         Этот пример показывает,  что Хара таит в себе необычайную силу,  которую можно весьма эффективно использовать в практической жизни. Так   что Хара – это не только признак духовной зрелости, но еще и источник силы физической.  О действенности Хара японцу твердят с детства. «Хара! Хара!» – кричит отец своему ребенку, когда у того что-то не получается, или физическая боль готова парализовать его волю, или от возбуждения он потерял голову. Однако это «Хара! Хара!» сильно отличается от нашего «Будь собранным!», потому что действует по-другому и означает что-то другое. Хара – это нечто неизменное в критической ситуации,  и при благополучии и при выполнении любой работы. Понятие «Хара» для японца настолько элементарно и само собой разумеется, что если его спросить, что же это такое, то он затруднится дать обстоятельный и исчерпывающий ответ.

         Приведу еще один пример,  на этот раз из военной жизни. Дело в  том, что в Японии «Дух Хара»    воспитывают не только у солдат,  но  вообще у всех, и именно в этом источнике каждый японец черпает силы для испытания и стойкости во время смертельной опасности. Однажды в  германском посольстве выступала предводительница боевых    соединений японских женщин.  Она рассказывала о своих впечатлениях    от поездки в Германию, где она ознакомилась с нашей мощной    противовоздушной обороной. В заключении своего доклада она сказала:    «Ничего подобного у нас нет, но зато у нас есть кое-что иного рода:   у нас есть Хара».  Переводчик в этом месте запнулся,  подыскивая    нужное слово, но слово не   находилось, и он вынужден был сказать    просто «живот». Реакцией  аудитории были – молчание и улыбки. Лишь немногие понимали, в чем тут дело. Зато присутствующие здесь японцы не нуждались в разъяснениях. Они  прекрасно поняли, что речь идет о силе, которая, хотя не может защитить от бомб, может зато сохранить в человеке невозмутимость и достоинство, присущие великому терпению и неизменному присутствию духа. Тот,  у кого есть Хара, невозмутимо спокоен, в любой ситуации готов ко всему, даже к смерти. Он может без подобострастия склониться перед победителем, но при этом терпеливо дожидаться сво­его часа. Он не пытается остановить колесо судьбы, он спокойно вы­бирает момент. Когда у человека есть Хара, весь мир для него выглядит по-другому. Мир выглядит таким, каков он есть: всегда не такой, как хотелось бы, и все же всегда в гармонии. Своеволие и упрямство ведут к страданию. Страдание говорит о том, что великое единство — нарушено, и лишь подтверждает правило цельности. Обычный взгляд,  однако, этого не видит. Это может видеть только взгляд,  «идущий из Xaра», и когда Хара «следит» за волей, эмоциями и пониманием, то  они не противоречат тому, что уже есть, а верой и правдой служат человеку «в пути», на котором с  чем только не придется ему встретиться!

         Осознать себя раз и навсегда шагающим по Пути Жизни,   значит обрести Хара.

Карлфрид Дюркгейм

 

« »

Читать: Истоки Бусидо