ДЗЕН И СИНТО

admin Рубрика: ЖИЗНЬ, ИСТОРИЯ, НОВОСТИ, СОЦИОЛОГИЯ. Метки:
0

Синтоизм, «синто» — традиционная японская национальная религия, поклонение национальным богам и культ предков и Буддизм, пришедший из Китая
Примечательно то, что эти две религии в рамках одной страны не конфликтовали, а тесно переплелись и взаимообагатили друг друга. Сравните с непрерывной резнёй друг друга католиков, протестантов и православных, и бесконечный поиск ересей с первых веков существования христианства.

Так например сакральные храмовые ворота, присутствующий на многих открытках узнаваемый символ, и культ императора в Японии — относится к синто, а не к буддизму.

Верховным божеством синто является Аматерасу Омиками, богиня солнца. Именно солнце изображено на флаге Японии, а страну называют «страной восходящего солнца» (хотя ещё и потому, что она первая в Евразии встречает рассвет). Женское божество является безусловно верховным, это весьма необычно и имеет крайне мало аналогов в мировой истории. Греческая Афина… азиатская Кибела.. ближневосточная Астарта (Иштар, Изида)… индуистская Кали… собственно всё. И то, с оговорками. Очень редко богиня официальное верховное божество в целой стране, обычно она могла быть главой местного культа, но не больше.

Императорская династия в Японии самая длинная в человеческой истории, ни одна другая цивилизация больше не знает ничего подобного. Императорской династии Японии две с половиной тысячи лет. Ну например наши Романовы продержались только 300 лет. Императорская династия Японии никогда не прерывалась. И восходит в легендарному Дзимму (711-585 гг до н.э.), первому императору, пра-правнуку богини солнца Аматерасу. Поэтому все императоры считались имеющими в венах божественную кровь (в буквальном смысле) и живыми полубогами. Отсюда огромное количество ритуальных условностей, которые сохранялись вплоть до 1945 года, окончания второй мировой войны — нельзя было наступать на тень императора, смотреть ему в глаза, заговаривать первым, прикасаться и т.п.

Одна из объективных причин такой невероятной выживаемости японской правящей династии — на деле императоры 95% истории ничем не правили, кроме эпохи мейдзи (с середины 19 века до конца второй мировой). Они являлись ритуальными символами, реальной власти у них в руках небыло, народ и знать понимали что императора просто физически не за что особенно ненавидеть. Боролись за реальную власть, за звание сёгуна (постоянные дворянские войны в Японии были не редкость). Императорский титул воспринимался во многом как чисто декоративный и ритуальный, почётное звание, символ страны, но без каких либо реальных полномочий.

Япония никогда не подвергалась сухопутному нашествию. Последняя крупная попытка вторжения на японскую территорию была предпринята монголами в 1274 и 1281 годах (и потом только во вторую мировую войну). У монголов ничего не вышло. Япония чуть ли не единственная страна мира которая спаслась в условиях когда монголы чётко и недвусмысленно наметили её своей целью (как мы помним монгольские орды докатились до Венгрии и до Багдада, разграбив его и положив конец «золотому веку» исламской цивилизации). Почему у них не вышло? Оба раза накануне вторжения император распоряжался молиться во всех храмах страны день и ночь, и оба раза огромные флоты монголов разбивал страшный шторм, который японцы назвали «ками-кадзе», божественный ветер.

С тех пор японцы поверили в свою непобедимость и богоизбранность. Почти восемь веков территории их страны ничего не угрожало. Японцы разбили даже Российскую империю в 1905 году в русско-японской войне. Британия, тоже крупное островное государство на другой стороне Евразии, ничем подобным похвастаться не может и завоевывалась ни раз. Поэтому поражение во второй мировой, ядерная бомбардировка двух японских городов — вызывала у японцев экзистенциальный шок и переформатирование ментальных установок. «Мы же богоизбранны…», «мы же непобедимы…», «на нашу территорию никогда не ступал враг» и тут.. такое. Американцы разрешили японскому императору остаться у власти, но он должен был признать что он не бог.

Если верить в богов и духов, то понятно почему Японии удивительным образом повезло с монголами. У японцев была слабая армия, монголы вырезали под корень целые города на континенте, их жестокость была беспримерна, японцы обратились к своим богам, моля о спасении и получили его. Даже русско-японскую войну в большей степени спровоцировала Россия и правительство Николая. Что касается второй мировой, то тут уже было всё по другому. Японцы были опьянены собственным величием, гордыней, экспансионистскими идеями, они пришли в десяток стран и принесли туда кровь и разорение. То что творили японские солдаты в Азии, ну это даже гитлеровские нацисты в Европе меркнут. И когда американские бомбардировщики B-29, несли «малыша» и «толстяка» к Хиросиме и Нагосаки, ни Будда Вайрочана (самый популярный будда в японском буддизме), ни Аматерасу Омиками, уже не помогли и на молитвы не откликнулись. У американцев всё сложилось как по маслу, хотя операция была очень тяжёлая и всё могло десятки раз пойти не так. Японцы заметили самолёты, но не стали поднимать тревогу и перехватчики, думая что летят обычные разведчики.

На мой лично взгляд поражение во второй мировой войне пошло двум великим народам — и немцам и японцам только на пользу. Выбив из них дурь, приучив к смирению. Есть пословица «страдания очищают». До поражения во второй мировой войне Япония была крайне агрессивным, милитаристским, шовинистическим, ксенофобским государством и обществом. Та милая, открытая анимешная Япония, переливающаяся огнями неоновых реклам и яркой поп-культурой, которую мы знаем сегодня, это в значительной степени культурное влияние американцев. Т.е. это очень важно понимать, этот нюанс.

В японской теологии считается, что Аматерасу Омиками и Будда Вайрочана это одна и та же духовная сущность (в том числе поэтому буддизм и синто никогда между собой не враждовали). Несмотря на разность в символических иконографических описаниях, японцы полагают, что бог на самом деле свет и энергия в метафизическом смысле, который может представать в самых разных обличиях, а не просто какой то мужик или женщина в платье.

ЧТО ЕСТЬ СОН, ЧТО ЕСТЬ РЕАЛЬНОСТЬ…

admin Рубрика: НОВОСТИ. Метки: ,
0

ЧТО ЕСТЬ ПРАВДА, ЧТО ЕСТЬ СКАЗКА, ЕСЛИ ПРАВДА У КАЖДОГОО СВОЯ?
А ПРАВДА, ЧТО ВСЁ НАЧИНАЕТСЯ С ВОПРОСА?

Миф о Суй Жэне, добывшем огонь

В древних китайских преданиях есть немало умных, отважных, волевых героев, которые боролись за счастье народа. В их числе и Суй Жэнь.

В седой древности, когда человечество еще переживало варварский период, люди не знали, что такое огонь и как им пользоваться. Когда наступала ночь, все окутывалось черным мраком. Люди, съежившись, испытывали холод и страх, вокруг них то и дело раздавалось угрожающее завывание диких зверей. Людям приходилось питаться сырой пищей, они часто болели и умирали, не дожив до старости.

На небе проживал один бог по имени Фу Си. Видя, что люди на земле страдают, он испытывал боль. Он захотел, чтобы люди научились пользоваться огнем. Тогда он своей волшебной силой вызвал сильный ураган с громом и молнией, который пролился среди гор и лесов на земле. Грохнул гром, сверкнула молния и раздался сильный треск. Молния сразила дерево и воспламенила его, вспыхнувший огонь скоро превратился в бушующее пламя. Люди были сильно напуганы этим явлением, и разбежались в разные стороны. Потом дождь прекратился, все смолкло. Было очень сыро и холодно. Люди снова собрались вместе. Они удивленно смотрели на горящее дерево. Один юноша заметил, что вокруг вдруг не стало слышно обычных завываний зверей. Он подумал, неужели звери боятся этого яркого сверкающего огня. Он подошел ближе, и ему стало тепло. Он в восторге крикнул людям: " Не бойтесь, идите сюда. Здесь светло и тепло". В это время они увидели поблизости сгоревших от огня зверей. От них исходил вкусный запах. Люди уселись вокруг огня и стали есть мясо зверей. До этого они никогда не если такую вкусную пищу. Тогда они поняли, что огонь для них –это драгоценность. Они непрерывно подбрасывали в огонь хворост, и каждый день дежурили вокруг костра, оберегая его, чтобы огонь не угас. Но в один день дежуривший уснул и не смог вовремя подбросить хворост, и огонь погас. Люди снова очутились в холоде и мраке.

Бог Фу Си все это видел и решил явиться во сне к юноше, который первым заметил огонь. Он сказал ему, что на далеком Западе есть одно государство Суймин. Там есть искры огня. Ты можешь пойти туда и добыть искры. Юноша проснулся и вспомнил слова бога Фу Си. Он решил пойти в страну Суймин и достать огонь.

Он перевалил высокие горы, перешел быстрые реки, прошел через дремучие леса, претерпел много лишений и, наконец, добрался до страны Суймин. Но там не было солнца, все было окутано мраком, конечно, не было и огня. Юноша был очень разочарован и сел под деревом "Суйму" немного отдохнуть, отломил сучок и стал тереть его о кору дерева. Вдруг перед его глазами что-то замигало и озарило все вокруг ярким светом. Он тут же встал и пошел на огонек. Он увидел на дереве "Суйму" несколько крупных птиц, которые коротким и твердым клювом выклевывали жучков. Они как клюнут один раз, так на дереве вспыхнет искорка. Сообразительный юноша моментально отломил несколько сучков и стал тереть ими о кору. Мгновенно вспыхнули искры, но огня не получалось. Тогда он собрал сучки нескольких деревьев и стал тереть ими о разные деревьях, и наконец появился огонь. На глазах у юноши от радости выступили слезы.

Вернулся юноша в родные края. Он принес людям вечные искры огня, которые можно получить путем трения деревянных палочек. И с того дня люди расстались с холодом и страхом. Люди преклонились перед мужеством и умом юноши и выдвинули его в свои предводители. Они стали уважительно величать его Суйжэнь, что означает человек, добывший огонь

Сказка «Яо уступит трон Шуню

В долгосрочной китайской феодальной истории, всегда сын императора вступит на трон. Но в китайском мифе, между самыми начальными императорами Яо, Шунь, Юй, уступка трона не по родственным связям. У кого есть добродетель и способности, того рекомендуют вступить на трон.

В китайском мифе, Яо был первым императором. Когда он постарел, он хотел искать одного наследника. Поэтому, он собрал племенных лидеров для обсуждения этого вопроса.

Какой-то человек Фан-Чи говорил: «твой сын Дань Чжу просвещенный, целесообразно он вступит на трон». Яо серьезно говорил: «Нет, у моего сына нет хорошей морали, только любит ссориться». Другой человек говорил: «Гон Гон должен вступить на трон, это целесообразно. Он управляет гидроэнергией». Яо качал головой, говорил: «Гон Гон был красноречивым, внешне с почтением, а в сердце с другим». Эта консультация окончилась без результата. Яо продолжает искать наследника.

Некоторое время прошло, Яо опять собрал племенных лидеров. На этот раз, несколько лидеров рекомендовали одного простого человека — Шунь. Яо кивал головой, говорил: «Ой! Я тоже слышал, что этот человек хороший. Вы можете ли подробно рассказать мне о нем». Все люди начали рассказать дела Шуня: отец Шуня, это глупый человек. Люди зовут его «Гу Соу», то есть «слепого старика». Мать Шуня давно умерла. Мачеха плохо обращалась к Шуню. Сына мачехи зовут Сян, он очень спесивый. Но слепой старик очень обожал Сяна. Шунь жил в такой семье, но он хорошо относится к отцу мечахи и брату. Поэтому, люди считают его добродетельным человеком

Яо слышал дело Шуня, решил наблюдать Шунь. Он помовил своих дочерей Е Хуан и Нюй Ин за Шуня, тоже помог Шуню строить продовольственный склад, и дал ему многие коровы и овцы. Мачеха и брат Шуня видели эти дела, они и завидовали, и ревновали. Они вместе со слепым стариком неоднократно планировали вредить Шуню.

Однажды, слепой старик велел Шуня чинить крышу склада. Когда Шунь поднял на крышу лестниц, слепой старик внизу поджог, чтобы ожечь Шунь. К счастью, Шунь с собой взял два плетеной шляпы, он взял шляпы и прыгал как летающая птица. С помощью шляпы, Шунь легко падал на земле без раны.

Слепой старик и Сян не оставили, они велели Шунь очистить колодец. Когда Шунь прыгал, Слепой старик и Сян сверху бросили камни, чтобы засыпать колодец. Но Шунь на дне колодца копал один канал, он вылез из колодца и безопасно вернул домой.

Сян не знает то, что Шунь уже вышел из опасного положения, он довольно вернул домой и сказал слепему старику: «На этот раз Шунь обезательно умер, теперь мы можем разделить имущество Шуня». После этого, он пошел в комнату, неожидано, когда он входил в комнату, Шунь уже сидел на кровати играл на инструменте. Сян очень испугался, он смущенно сказал, «Ой, я очень скучаю по тебе»!

А Шунь как ничего не прошло, после того, Шунь, как раньше, тепло обращался к его родителям и брату, слепой старик и Сян больше не смели вредить Шуню.

Потом Яо много раза наблюдал Шунь и считал Шунь добродетельным и деловым человеком. Решив, что он уступил трон Шуню. Китайский историк назвали эту форму уступки трона «Шань Жан», то есть «отречься от престола».

Когда Шунь был императором, он был трудовым и скромным, он работал как простой народ, все люди верили ему. Когда Шунь был старым, он тоже, таким образом, выбрал добродетельный и умный Юй как наследником за него.

Люди уверились в том, что в веке Яо, Шунь, Юй не было спроса о правах и интересах, император и простые населения прекрасно и скромно жили.

Миф о пяти священных горах

Вдруг однажды горы и леса охватил огромный жестокий пожар, оды, хлынувшие из-под земли, затопили сушу, и земля превратилась сплошной океан, волны которого достигали неба. Люди не могли спастись от настигавшей их оды, а им ещё угрожала гибель от различных хищных животных и птиц. Это был настоящий ад.

Нюй-ва, идя, как страдают её дети, очень опечалилась. Не зная, как наказать злого зачинщика, которому не суждено было умереть, она принялась за тяжёлый труд, чтобы починить небо. Работа ей предстояла большая и трудная. Но это нужно было для счастья людей, и Нюй-ва, горячо любившая своих детей, нисколько не испугалась трудностей, и смело одна взялась за дело.

Прежде сего она собрала множество камней пяти различных цветов, расплавила их на огне жидкую массу и ею заделала отверстия небе. Посмотришь внимательно — роде бы есть некоторая разница в расцветке неба, однако издали оно кажется таким же, как и раньше.

Хотя Нюй-ва и хорошо починила небосвод, но не смогла сделать его таким, как прежде. Рассказывают, что северо-западная часть небосвода немного перекосилась, поэтому солнце, луна и звёзды стали своём движении клониться сторону этой части неба и заходить на западе. На юго-востоке земли образовалась глубокая падина, поэтому оды всех рек устремились её сторону, и там сосредоточены моря и океаны.

Жил в море огромный краб тысячу ли. Воды всех рек, морей, океанов и даже небесной реки текут неё и поддерживают постоянный уровень оды, не повышая и не понижая его.

В Гуйсюй, было пять священных гор: Дайюй, Юаньцзяо, Фанху, Инчжоу, Пэнлай. Высота и окружность каждой из этих гор равнялась тридцати тысячам ли, расстояние между ними составляло семьдесят тысяч ли, на вершинах гор были ровные пространства девять тысяч ли, на них высились золотые дворцы с лестницами из белого нефрита. В этих дворцах жили бессмертные.

И птицы и звери там были белого цвета, повсюду росли нефритовые и жемчужные деревья. После цветения на деревьях появлялись нефритовые и жемчужные плоды, которые были хороши на кус и тем, кто их ел, приносили бессмертие. Бессмертные, по-видимому, одевались белые одежды, на спине у них росли маленькие крылья. Маленьких бессмертных часто можно было видеть свободно летящими голубой лазури неба над морем подобно птицам. Они летали от горы к горе, разыскивая своих родственников и друзей. Их жизнь была веселой и счастливой.

И лишь одно обстоятельство омрачало её. Дело том, что эти пять священных гор плавали море, не имея под собой твердой опоры. В спокойную погоду это не имело большого значения, а когда поднимались волны, то горы перемещались неопределённых направлениях, и для бессмертных, перелетавших с горы на гору, это создавало много неудобств: они думали быстро долететь куда-то, а путь их неожиданно удлинялся; направляясь какое-либо место, они друг обнаруживали, что оно исчезло, и его приходилось искать. Это задавало работу голове и отнимало много сил. Все жители страдали и конце концов, посовещавшись, отправили нескольких посланцев с жалобой к Тянь-ди — небесному правителю. Тянь-ди приказал духу Северного моря Юй-цяну немедленно придумать, как помочь им. Когда же Юй-цян являлся образе бога моря, он был сравнительно добрым и подобно «сухопутным рыбам» имел тело рыбы, руки, ноги и оседал на двух драконах. Почему же у него было тело рыбы? Дело том, что первоначально он был рыбой большом Северном море и звали её Гунь, что значит «рыба кит». Кит был огромен, нельзя даже сказать, о сколько тысяч ли. Он мог друг закачаться я превратиться птицу пэн, огромного злого феникса. Он был так велик, что одна спина его простиралась неизвестно на сколько тысяч ли. Разгневавшись, он улетал, и два его чёрных крыла затмевали небо наподобие туч, простиравшихся до горизонта. Каждый год зимой, когда течения морях меняют своё направление, он из Северного моря отправлялся Южное, из рыбы превращался птицу, из бога моря — бога ветра. И когда поднимался ревущий и стонущий, леденящий и пронизывающий до костей северный ветер, это значило, что дунул превратившийся огромную птицу Юй-цян, бог моря. Когда он превращался птицу и вылетал из Северного моря, то одним взмахом крыльев вздымал огромные, доходившие до неба морские волны высотою три тысячи ли. Подгоняя их ураганным ветром, он вбирался прямо на облако девяносто тысяч ли. Полгода летело это облако на юг, и, лишь достигнув Южного моря, Юй-цян опускался, чтобы немного передохнуть. Вот этому-то духу моря и духу ветра небесный владыка и приказал найти подходящее место для бессмертных с пяти священных гор.

Лунбо, страна великанов, находилась за десятки тысяч ли к северу от гор Куньлунь. Люди этой страны, по-видимому, происходили от драконов, поэтому-то их и называли «лунбо» — родственники драконов. Говорят, что среди них жил один великан, который затосковал от безделья и, взяв с собой удочку, отправился к большому океану, что за Восточным морем, ловить рыбу. Только он ступил ногами в оду, как оказался местности, где были расположены пять священных гор. Сделал несколько шагов — и обошёл се пять гор. Забросил удочку раз, другой, третий и вытащил шесть голодных, давным-давно ничего не евших черепах. Недолго думая, завалил он их себе на спину и побежал домой. Он содрал с них панцири, стал калить их на огне и гадать по трещинам. К несчастью, две горы — Дайюй и Юаньцзяо — потеряли опору и волны унесли их к Северному пределу, где они потонули великом океане. Как бы мы ни старались, мы не сможем узнать, сколько бессмертных, металось зад и перёд по небу со своим скарбом и сколько потов сошло с них.

Небесный владыка, узнав об этом, разразился могучим громом, призвал свои великие волшебные силы и сделал так, что страна Лунбо стала совсем маленькой, а жители низкорослыми, чтобы бредь не ходили они другие земли и не творили бы зла. Из пяти священных гор Гуйсюе потонули только две, а черепахи, державшие на головах другие три горы стали более добросовестно выполнять свой долг. Они держали свою ношу ровно, и с этих пор не было слышно о каких-либо несчастьях.

Миф о великом Пань Гу

Говорят, что в седой древности в мире не было ни неба, ни земли, весь космос представлял собой на огромное яйцо, внутри которого была сплошная мгла и царил первозданный хаос. Нельзя было отличить верх от низа, лево от права; то есть не было ни востока, ни запада, ни юга, ни севера. Однако внутри этого громадного яйца находился легендарный герой, знаменитый Пань Гу, который сумел отделить Небо от Земли. Пань Гу находился в яйце ни много ни мало—всего 18 тысяч лет, и однажды очнувшись от глубокого сна, он открыл глаза и увидел, что находится в кромешной тьме. Внутри было так жарко, что ему было трудно дышать. Он хотел подняться и распрямиться во весь рост, но скорлупа яйца прочно сковывала его, что он не мог даже вытянуть руки и ноги. Это сильно разгневало Пань Гу. Он схватил большой топор, который был при нем с рождения, и со всего маху стукнул по скорлупе. Раздался оглушительный грохот. Огромное яйцо раскололось, и все прозрачное и чистое в нем медленно поднялось в высь и преобразовалось в небо, а мрачное и тяжелое опустилось вниз и стало землей.

Пань Гу отделил Небо и Землю, и это очень обрадовало его. Однако, убоявшись, что Небо и Земля снова сомкнутся. Он головой подпер небо, а ногами уперся в землю, в день он 9 раз принимал разный вид, пустив в ход все свое могущество. Каждый день он вырастал на один чжан— т.е. примерно на 3, 3 метра. С ним вместе Небо поднималось на один чжан выше, а земля, таким образом, становилась толще на один чжан. Так снова минуло 18 тысяч лет. Пань Гу превратился в большого великана, подпирающего небо. Длина его туловища составляла 90 тысяч ли . Неизвестно, сколько времени прошло, но, наконец, Земля затвердела и уже не смогла снова слиться с Небом. Только тогда Пань Гу перестал волноваться. Но к тому времени он сильно изнемог, его энергия истощилась и его огромное тело внезапно грохнулось о на землю.

Перед кончиной с его телом произошли огромные изменения. Его левый глаз превратился в яркое золотое солнце, а правый глаз в серебристую луну. Последний его выдох стал ветром и облаками, а последний изданный им звук превратился в гром. Его волосы и усы рассыпались в мириады ярких звезд. Руки и ноги стали четырьмя полюсами земли и высокими горами. Кровь Пань Гу пролилась на Землю реками и озерами. Его жилы превратились в дороги, а мускулы—в плодородные земли. Кожа и волосы на теле великана превратились в травы и деревья, а зубы и кости—в золото, серебро, медь и железо, нефрит и прочие сокровища земных недр; пот превратился в дождь и росу. Так был сотворен мир.

Миф о Нюй Ва, слепившая людей

В те времена, когда Пань Гу создал Небо и Землю, человечество еще не родилось. Небесная богиня по имени Нюй Ва обнаружила, что этой земле недостает жизни. Однажды она ходила по земле одинокой и грустной, она намерена создать нечто более  жизненное для земли.

Нюй Ва шла на земле. Она любила дерево и цветы, но предпочитала симпатичные и живые птицы и звери. Наблюдав природу, она считала, что мир, созданный Пань Гу, пока не достаточно прекрасный, ум птиц и зверей ей не доволен. Она намерена создать более умную жизнь.

Она ходила на берегу Хуанхэ, опустилась на корточки и, зачерпнув пригоршню воды, стала пить. Вдруг она увидела в воде свое отражение. Тогда она достала из реки немного желтой глины, смешала ее с водой и глядя на свое отражение, стала старательно лепить фигурку. Скоро в ее руках появилась прелестная девочка. Нюй Ва легко дохнула на нее, и девочка ожила. Тогда богиня слепила ей мальчика друга, то были первые на земле мужчина и женщина. Нюй Ва очень обрадовалась и принялась быстро лепить других маленьких человечков.

Она хотела заполнить ими весь мир, но мир оказался невероятно огромным. Как же можно было ускорить этот процесс? Нюй Ва опустила лозу в воду, размешала ею речную глину, а когда глина налипла на стебель, она хлестнула им по земле. Там, где упали комья глины, на ее удивление. Таким образом, мир был заполнен человеками.

Появлялись новые человечки. Вскоре вся земля была заполнена людьми. Но возникла новая проблема: Богине пришло на ум, что люди все-таки будут умирать. Со смертью одних придется опять лепить новых других. А это слишком хлопотно. И тогда Нюй Ва подозвала всех людей к себе и велела им самим создавать свое потомство. Так люди по наказу Нюй Ва взяли на себя ответственность за рождение и воспитание своей детей. С того времени под этим Небом, на этой Земле люди сами создают свое потомство. Так продолжалось из поколения в поколение. Вот так оно все и было.

Сказка «Пастух и ткачиха»

Пастух был бедным и веселым холостяком. У него только одна старая корова и один плуг. Каждый день, он работал на поле, и после этого, он сам готовили обед и стирать одежду. Он жил очень бедно. Неожиданно, однажды, чудо появилось.

После работы, Пастух вернул домой, только что входил, он увидел: комната была чисто убрана, одежда была свежо стирана, на столе тоже стояла горячая и вкусная пища. Пастух удивился и вытаращил глаза, он думал: Что это дело? Святые сошли с неба что ли? Пастух никак не мог понять этого дела.

После этого, в последние дни, каждый день так и так. Пастух не мог терпеть, он решил обследовать, чтобы все выяснилось. Этот день, как обычно, Пастух рано вышел, он забился недалеко от дома. Тайком наблюдал ситуацию в доме.

Через некоторое время, пришла одна красивая девушка. Она входила в дом Пастуха, и начала заниматься домашним хозяйством. Пастух не мог терпеть, и вышел спросить: «Девушка, почему ты помогаешь мне заниматься домашним хозяйством?» Девушка испугалась, смущено и негромко говорила: «меня зовут Ткачиха, я видела что, ты жил бедно, и пришла помогать тебе». Пастух очень радовался, и смело говорил: «Ну, ты выйдешь замуж за меня, и мы будем вместе работать, и жить, хорошо?» Ткачиха согласовала. С этой времени, Пастух и Ткачиха вступили в брак. Каждый день, Пастух работает на поле, Ткачиха в доме ткает полотно и занимается домашним хозяйством. У них счастливая жизнь.

Некоторые годы прошли, Ткачиха родила одного сына и одну дочь. Вся семья веселая.

Однажды, небо заволокло темными тучами, два бога пришли в дом Пастуха. Они сообщили Пастуху, что Ткачиха была внучкой небесного царя. Некоторые годы назад, она ушла из дома, небесный царь без перерыва искал её. Два бога силой унесли Ткачику на небесный дворец.

Пастух, обхватив двух молодых детей, смотрел вынужденную жену, он печалился. Он дал клюву идти на небо и найти Ткачиху, чтобы встречается вся семья. Ну, заурядный человек как дойти на небо?

Когда Пастух печалился, старая корова, которая долго с ним живет, говорла: «Убивайте меня, надев мою кожу, и можешь летать на небесный дворец искать Ткачиху». Пастух ни как не хотел делать так, но он не переупрямил корову, и потому что у него нет других мерах, наконец, он скрепя сердце и со слезами делал по словам старой коровы.

Пастух надел кожу коровы, нося детей корзиной летел на небо. Но в небесном дворце есть строгий разряд, ни кто не уважает одного бедного заурядного человека. Небесный царь тоже не разрешал Пастуху встречать Ткачиху.

Пастух и дети неоднократно просили, наконец, небесный царь разрешил им коротко встречаться. Посаженая Ткачиха видела мужа и детей, и печально и радушно. Время шло быстро, небесный царь дал команду, что опять увезли Ткачиху. Грустный Пастух везли двух детей и гонился за Ткачихой. Он неоднократно упал, и снова стоял, когда скоро будет догнать Ткачиху, злая небесная императрица выдергивала из воловах золотую шпильку и резала одну широкую серебряную реку между ними. С тех пор, Пастух и Ткачиха только могут стоять на двух берегах, далеко смотрели друг на друга. Только в 7 июни каждого года, Пастух и Ткачиха разрешены встречаться один раз. Тогда, тысячные сороки прилетают, поверх серебряной реки строют один длиный мост сорок, чтобы Пастух и Ткачиха встречаются.

Сказка «Куа Фу гонится за солнцем»

В глубокую древность, на северной пустыни высится высокая гора. В глубине лесах, живут многие гиганты с большим трудом. Главу их называют Куа Фу, на его ушах весят два золотого змеи, и в его руках хватал двух золотых змеях. Потому что его зовут Куа Фу, эту группу гигантов называют «Нация Куа Фу». Они добродушные, трудолюбивые и мужественные, они живут блаженно и без борьбы.

Есть один год, день очень жарко, солнце сильно припекало, лесы обгорели, река пересохла. Люди трудно терпели, и один за другим умерли. Куа Фу очень болел душой за этого. Он смотрел вверх на солнце, и говорил родичам: «солнце очень гадкое! Я обязательно догадаю солнце, захвачу его и заставлю его подчиниться людям». услышав его слова, родичи отговорили его. Некоторые говорили: «Ты ни в коем случае не идти, солнце далеко от нас, ты будешь устать до смерти». Какие-то говорили: «солнце так горячее, ты будешь греться до смерти». Но Куа Фу уже так решил, смотрев на печально-угрюмых родичах, он говорил: «За жизнь людей, я обязательно пойду».

Куа Фу простился с родичами, на направление солнца, бегал широким шагом как ветер. Солнце на небе быстро двигается, Куа Фу на земле бегал очертя голову. Он бегал через многие горы, перешагнул многие реки, земля сотрясалась с грохотом от его шага. Куа Фу устал от бега, вытряс пыли из обуви, и оформилась большая гора. Когда Куа Фу готовил обед, он поднял три камени для поддержки кастрюли, эти три камни превратились в три высокие противопоставленные горы, высота их тысячные метра.

Куа Фу без перерыва бегал за солнцем, и ближе ко солнцу, и сильнее у него вера. Наконец, Куа Фу догнал солнце на месте, где солнце упало. Перед глазами есть красный и светлый мяч огня, тысячные золотые света светили на него. Куа Фу очень радовался, он раскинул руки, хотел обнимать солнце, но солнце так жгучее, он чувствовал жажду и усталость. Он добежал до берегу «Желтой реки», он допил всю воду «Желтой реки» в один дух. Потом он добежал до берегу «реки Уй», и допил всю воду этой реки. Но это еще не утолил жажду. Куа Фу бегал на север, там есть большие озера, которые тянутся вдоль и поперек на протяжении тысячных ли. В озерах есть достаточные воды, которым можно утолить жажду. Но Куа Фу не дошел до больших озерах и умер на полпути от жажды.

Накануне смерти, в его сердце наполнился сожалением. Он скучал по его родным. Он бросил посох из руки, и сразу появился пышный персиковый лес. Этот персиковый лес пышный круглый год. Лес закрывает прохожих от солнца, свежим персиком утолить жажду, позволит людям устранить усталость, чтобы выступить с кипучей энергией.

Сказка «Куа Фу гонится за солнцем» отражает желания китайских древних населенней — победить засуху. Хотя бы Куа Фу умер на конце, но его настойчивый дух всегда живет. Во многих китайских старинных книгах записали соответствующие сказки «Куа Фу гонится за солнцем». На каких-то местах Китая, люди называют горы «горы Куа Фу», в память Куа Фу.

Бой Хуанди с Чию

Несколько тысяч лет тому назад в бассейнах рек Хуанхэ и Янцзы жили множество родов и племен, среди которых самым многочисленным было племя, главой которого являлся Хуанди (Желтый император). Существовало также и другое не менее многочисленное племя, главу которого звали Яньди. Хуанди и Яньди были братьями. А в бассейне реки Янцзы проживало племя «Цзюли», главу которого звали Чию. Чию был лихим человеком. У него было 81 братьев. У каждого из них была человеческая голова, звериное тело и железные руки. Все 81 братьев вместе с Чию занимались изготовлением ножей, луков и стрел, а также другого оружия. Под предводительством, Чию, его грозные братья часто совершали набеги на земли чужих племен.

В ту пору случилось, что Чию и его браться напали на племя Яньди и захватили его землю. Яньди был вынужден обратиться за помощью к Хуанди, который жил в Чжолу. Хуанди давно хотел покончить с Чию и его братьями, которые уже стали источником многих бедствий. Объединившись с другими племенами, Хуанди провел решающую битву с Чию на равнине недалеко от Чжолу. Это сражение вошло в историю как «Сражение в Чжолу». В начале битвы Чию одерживал верх за счет своих острых клинков и храброй и сильной армии. Тогда Хуанди призвал на подмогу дракона и других хищных зверей вступить в бой. Несмотря на доблесть и силу войска Чию, они намного уступали силам Хуанди. Перед лицом опасности, армия Чию обратилась в бегство. В это время небо вдруг потемнело, пошел страшный ливень, задул сильный ветер. Это Чию вызвал духов Ветра и Дождя на помощь. Но Хуанди не проявил слабости. Он обратился к духу Засухи. Мигом перестал дуть ветер и лить дождь, на небо вышло палящее солнце. Переживая за свое поражение, Чию стал колдовать, чтобы вызвать сильный туман. В тумане солдаты Хуанди потеряли ориентацию. Зная, что созвездие Большой Медведицы всегда указывает на Север, Хуанди тут же смастерил удивительную колесницу под названием «Чжинаньчэ», которая ехала всегда строго на Юг. Именно «Чжинаньчэ» вывела армию Хуанди из тумана. И войска Хуанди в конце концов одержали победу. Они убили 81 братьев Чию и захватили Чию в плен. Чию был казнен. Чтобы душа Чию после смерти нашла покой, победители решили закопать голову и тело Чию по отдельности. В том месте на земле, где прошлась кровь Чию, вырос лес колючих зарослей. А капли крови Чию превратились багровые листья на колючках.

После своей смерти Чию все равно считали героем. Хуанди велел изобразить Чию на флагах своих войск для воодушевления армии и устрашения врагов. После победы над Чию, Хуанди получил поддержку многих племен и стал их вождем.

Хуанди обладал многими талантами. Он изобрел метод постройки дворца, повозки, лодки. Он также придумал метод окрашивания тканей. Жена Хуанди по имени Лэйцзу научила людей выращивать тутовых шелкопрядов, производить шелковую нить и ткать. Именно с того времени в Китае появился шелк. После того, как специально для Хуанди была сооружена беседка, Лэйцзу изобрела «поющую», подвижную беседку в виде зонтика.

Все древние легенды наполнены духом уважения к Хуанди. Хуанди считается родоначальником китайской нации. Благодаря тому, что Хуанди и Яньди были близкими родственниками, и объединению их племен, китайцы называют себя «потомками Яньди и Хуанди». В честь Хуанди на горе Цяошань в уезде Хуанлин провинции Шэньси было построено надгробие и могила Хуанди. Каждой весной китайцы из разных уголков мира собираются для совершения церемонии коленопреклонения.

Сказка о Хоу И

Красавица Чан Э в китайской мифологии является богиней Луны. Ее муж, Хоу И— отважный Бог войны, был исключительно метким стрелком. В то время в Поднебесной водилось много хищных зверей, которые приносили людям большой вред и разорение. Поэтому главный владыка, Небесный император и послал Хоу И на землю уничтожить этих злостных хищников.

И вот, по приказу императора, Хоу И, взяв с собой прелестную жену Чан Э, спустился в мир людей. Будучи необычайно смелым, он поразил немало отвратительных чудовищ. Когда поручение Небесного владыки было почти выполнено, случилась беда— на небе вдруг появились 10 солнц. Эти 10 солнц были сыновьями самого Небесного императора. Они ради забавы решили все вместе сразу появиться на небе. Но под их горячими лучами все живое на земле страдало от невыносимого зноя: высохли реки, стали гореть леса и жатва в поле, повсюду валялись испепеленные жарой человеческие трупы.

Хоу И не мог далее выносить все эти страдания и муки людей. Поначалу он старался уговорить сынов императора по очереди появляться на небосклоне. Однако надменные принцы не обращали на него никакого внимания. Наоборот, они назло ему, стали приближаться к Земле, что вызвало огромный пожар. Видя, что братья-солнца не поддаются на уговоры и по-прежнему губят людей, Хоу И в порыве гнева выхватил свои волшебные лук и стрелы, и начал стрелять по солнцам. Один за другим он своими меткими стрелами «погасил» 9 солнц. Последнее солнце стало просить пощады у Хоу И, и он простив его, опустил свой лук.

Ради всего живого на Земле Хоу И уничтожил 9 солнц, этим он, конечно, сильно разгневал Небесного Императора. Потеряв 9 своих сынов, Император в гневе запретил Хоу И и его жене возвращаться в небесную обитель, где они жили.

И пришлось Хоу И с женой остаться на земле. Хоу И решил делать людям как можно больше добра. Однако его жена, прекрасная Чан Э очень страдала от полной лишений жизни на Земле. Из-за этого она не переставала сетовать Хоу И за то, что он убил сынов Небесного Императора.

Однажды услышал Хоу И, что на горе Кунлунь живет святая женщина Богиня Западного края—Сиванму, у которой есть волшебное снадобье. Каждый, кто выпьет это снадобье, сможет оказаться на небе. Хоу И решил во что бы то ни стало достать то лекарство. Он преодолел горы и реки, много мук и тревог испытал он в дороге и наконец добрался до гор Куньлунь, где жила Сиванму. Попросил он у святой Сиванму волшебного снадобья, но к сожалению, у волшебного эликсира Сиванму хватало только на одного. Хоу И не мог один подняться в небесный чертог, оставив любимую жену жить в тоске среди людей. Он также не хотел, чтобы его жена одна поднялась в небо, оставив его жить на Земле в одиночестве. Поэтому, взяв снадобье, он по возвращению домой хорошенько его припрятал.

Прошло немного времени и однажды Чан Э все-таки обнаружила волшебный эликсир и несмотря на то, что она сильно любила мужа, не смогла побороть в себе соблазн вернуться на небо. 15 числа 8 месяца по Лунному календарю было полнолуние, и, Чан Э, улучив момент, когда мужа не было дома, выпила волшебный эликсир Сиванму. Выпив его она почувствовала необычайную легкость во всем теле, и она, невесомая, стала плыть, поднимаясь все выше и выше к небу. Наконец она достигла Луны, где стала жить в большом дворце Гуанхан. Тем временем Хоу И вернулся домой и не нашел жены. Он был сильно опечален, но ему даже не пришла мысль о том, чтобы ранить любимую жену своей волшебной стрелой. Пришлось ему навек распрощаться с ней.

Остался одинокий Хоу И жить на Земле, по-прежнему делая людям добро. У него было много последователей, которые учились у него стрелять из лука. Был среди них человек по имени Фэн Мэн, который так освоил мастерство стрельбы из лука, что в скором времени не уступал своему учителю. И в душу к Фэн Мэну закралась коварная мысль: пока жив Хоу И, не быть ему первым стрелком в Поднебесной. И он убил Хоу И, когда тот был в похмелье.

А с той поры, когда красавица Чан Э взлетела на Луну, она жила в полном одиночестве. Только маленький зайчик, который толок в ступе коричные зерна и один лесоруб составляли ей компанию. Чан Э целыми днями, печальная, сидела в лунном дворце. Особенно в день полнолуния — 15 числа 8 месяца, когда Луна особенно прекрасна, она вспоминала свои счастливые былые дни на Земле.

Сказание о Чан Э, оказавшейся на Луне

Праздник Середины Осени, Праздник Весны и Праздник «Дуанъу» являются старыми традиционными китайскими национальными праздниками.

В канун праздника Середины Осени в Китае по традиции вся семья собирается вместе, чтобы полюбоваться полной луной на ночном небосклоне, вкусить праздничные кушанья: лунные пряники «юебин», свежие фрукты, различные сласти и семечки. А сейчас мы подробнее расскажем вам о происхождении праздника Середины Осени.

Красавица Чан Э в китайской мифологии является богиней Луны. Ее муж, Хоу И— отважный Бог войны, был исключительно метким стрелком. В то время в Поднебесной водилось много хищных зверей, которые приносили людям большой вред и разорение. Поэтому главный владыка, Небесный император и послал Хоу И на землю уничтожить этих злостных хищников.

  И вот, по приказу императора, Хоу И, взяв с собой прелестную жену Чан Э, спустился в мир людей. Будучи необычайно смелым, он поразил немало отвратительных чудовищ. Когда поручение Небесного владыки было почти выполнено, случилась беда— на небе вдруг появились 10 солнц. Эти 10 солнц были сыновьями самого Небесного императора. Они ради забавы решили все вместе сразу появиться на небе. Но под их горячими лучами все живое на земле страдало от невыносимого зноя: высохли реки, стали гореть леса и жатва в поле, повсюду валялись испепеленные жарой человеческие трупы.

Хоу И не мог далее выносить все эти страдания и муки людей. Поначалу он старался уговорить сынов императора по очереди появляться на небосклоне. Однако надменные принцы не обращали на него никакого внимания. Наоборот, они назло ему, стали приближаться к Земле, что вызвало огромный пожар. Видя, что братья-солнца не поддаются на уговоры и по-прежнему губят людей, Хоу И в порыве гнева выхватил свои волшебные лук и стрелы, и начал стрелять по солнцам. Один за другим он своими меткими стрелами «погасил» 9 солнц. Последнее солнце стало просить пощады у Хоу И, и он простив его, опустил свой лук.

Ради всего живого на Земле Хоу И уничтожил 9 солнц, этим он, конечно, сильно разгневал Небесного Императора. Потеряв 9 своих сынов, Император в гневе запретил Хоу И и его жене возвращаться в небесную обитель, где они жили.

И пришлось Хоу И с женой остаться на земле. Хоу И решил делать людям как можно больше добра. Однако его жена, прекрасная Чан Э очень страдала от полной лишений жизни на Земле. Из-за этого она не переставала сетовать Хоу И за то, что он убил сынов Небесного Императора.

Однажды услышал Хоу И, что на горе Кунлунь живет святая женщина Богиня Западного края—Сиванму, у которой есть волшебное снадобье. Каждый, кто выпьет это снадобье, сможет оказаться на небе. Хоу И решил во что бы то ни стало достать то лекарство. Он преодолел горы и реки, много мук и тревог испытал он в дороге и наконец добрался до гор Куньлунь, где жила Сиванму. Попросил он у святой Сиванму волшебного снадобья, но к сожалению, у волшебного эликсира Сиванму хватало только на одного. Хоу И не мог один подняться в небесный чертог, оставив любимую жену жить в тоске среди людей. Он также не хотел, чтобы его жена одна поднялась в небо, оставив его жить на Земле в одиночестве. Поэтому, взяв снадобье, он по возвращению домой хорошенько его припрятал.

Прошло немного времени и однажды Чан Э все-таки обнаружила волшебный эликсир и несмотря на то, что она сильно любила мужа, не смогла побороть в себе соблазн вернуться на небо. 15 числа 8 месяца по Лунному календарю было полнолуние, и, Чан Э, улучив момент, когда мужа не было дома, выпила волшебный эликсир Сиванму. Выпив его она почувствовала необычайную легкость во всем теле, и она, невесомая, стала плыть, поднимаясь все выше и выше к небу. Наконец она достигла Луны, где стала жить в большом дворце Гуанхан. Тем временем Хоу И вернулся домой и не нашел жены. Он был сильно опечален, но ему даже не пришла мысль о том, чтобы ранить любимую жену своей волшебной стрелой. Пришлось ему навек распрощаться с ней.

Остался одинокий Хоу И жить на Земле, по-прежнему делая людям добро. У него было много последователей, которые учились у него стрелять из лука. Был среди них человек по имени Фэн Мэн, который так освоил мастерство стрельбы из лука, что в скором времени не уступал своему учителю. И в душу к Фэн Мэну закралась коварная мысль: пока жив Хоу И, не быть ему первым стрелком в Поднебесной. И он убил Хоу И, когда тот был в похмелье.

А с той поры, когда красавица Чан Э взлетела на Луну, она жила в полном одиночестве. Только маленький зайчик, который толок в ступе коричные зерна и один лесоруб составляли ей компанию. Чан Э целыми днями, печальная, сидела в лунном дворце. Особенно в день полнолуния — 15 числа 8 месяца, когда Луна особенно прекрасна, она вспоминала свои счастливые былые дни на Земле.

В китайском фольклоре бытует много легенд о происхождении праздника Середины Осени. На протяжении веков многие китайские поэты и писатели также сложили немало прекрасных строк, посвященных этому празднику. Великий поэт Су Ши в 10 веке написал известные впоследствии свои бессмертные строфы:

«И в древности так повелось—ведь редко, чтоб радость земли

И блеск обновленной луны в течении лет совпадали.

Хочу одного, — чтобы люди в разлуке за тысячу ли

Хранили души красоту и верность сердец сберегали!»

Борьба Гуня и Юя с наводнениями

В Китае очень популярна легенда о борьбе Юя с наводнением. Гунь и Юй—отец и сын—были героями, которые действовали во благо народа.

В стародавние времена в Китае на протяжении целых 22 лет был бурный разлив рек. Вся земля превратилась в огромные реки и озера. Население лишалось своих жилищ, подвергалось нападению диких зверей. Из-за стихийных бедствий многие гибли. Глава племени «Хуася» Яо был очень обеспокоен. Он собрал глав всех племен на совет, чтобы найти способ, как победить наводнение. В конце концов, решили, чтр Гунь взвалит эту задачу на свои плечи.

Узнав о приказе Яо, Гунь долго ломал голову и, наконец, решил, что строительство дамб поможет сдержать наводнения. Он разработал подробный план. Но Гуню не доставало камней и земли для строительства дамб. Однажды из воды вылезла старая черепаха. Она сказал Гуню, что на небе есть удивительный драгоценный камень, который называется «Сижан». В том месте, где бросят этот Сижан на землю, он прорастет и мигом станет дамбой или горой. Услышав слова черепахи, Гунь, окрыленный надеждой, отправился в западный край, где находится небесный рай. Он решил обратиться за помощь к Небесному императору. Добравшись до гор Куньлунь, Гунь увидел Небесного императора и попросил у него волшебный «Сижан». Но император отказался подарить ему камень. Улучив момент, когда небесная стража не была столь бдительной, Гунь схватил камень и вернулся с ним на Восток.

Гунь бросил Сижан в воду и увидел, как он растет. Вскоре как из-под земли появилась дамба, которая остановила наводнение. Итак, наводнение было укрощено. Народ вернулся в русло нормальной жизни.

Тем временем, Небесный император узнал, что Гунь украл волшебный «Сижан», тут же отправил своих небесных солдат спуститься на землю, чтобы вернуть драгоценность. Они отобрали «Сижан» у Гуня, и снова народ начал бедствовать. Наводнение разнесло все дамбы Гуня и разорило рисовые поля. Погибло много людей. Яо был в ярости. Он сказал, что Гунь знает только, как остановить стихию, а разрушение дамбы привело к еще более трагическим последствиям. Яо считал, что Гунь боролся с наводнением девять лет, но не смог одержать полную победу над ним, поэтому его надо казнить. Тогда Гунь был заключен в пещеру в горе Юйшань. А через три года был казнен. Даже находясь при смерти, Гунь все еще думал о борьбе с наводнением.

Спустя двадцать лет, Яо уступил свой престол Шуню. Шунь приказал сыну Гуня Юю продолжать дело своего отца. На этот раз Небесный император подарил «Сижан» Юю. Сначала Юй применял методы отца. Но результаты были плачевными. Извлекая уроки из деяний отца, Юй понял, что огораживание—это не единственный способ борьбы с наводнением. Надо отвести воду. Юй пригласил черепаху дать ему мудрый совет. На спине черепахи Юй объездил всю Поднебесную. Он поднял низменные участки с помощью волшебного «Сижана». Одновременно он призвал на помощь дракона, чтобы указывал путь среди бескрайнего наводнения. Таким образом, Юй отвел русла рек, направляя воду в море.

По легенде Юй разрубил надвое гору Лунмэнь («Драконовы ворота»), через которую стало проходить русло реки Хуанхэ. Так образовалось ущелье «Драконовы ворота». А в нижнем течении реки Юй разрубил гору на несколько частей, в результате чего образовалось ущелье Саньмэнь (Трое ворот). На протяжении многих тысяч лет, красоты Лунмэня и Саньмэня привлекают многочисленный поток туристов.

В народе существует множество легенд о борьбе Юя с наводнениями. Одна из них такова: через четыре дня после свадьбы Юй ушел из дома, чтобы вступить в должность. В течение 13 лет борьбы с наводнением он трижды проходил мимо своего дома, но ни разу не зашел в него, так он был очень занят работой. Юй отдал все силы и мудрость этой долгой и напряженной борьбе. Наконец, его усилия увенчались успехом, и он одержал победу над водой стихий. Чтобы отблагодарить Юя, народ избрал его своим правителем. Шунь тоже охотно уступил престол в пользу Юя за его заслуги.

В первобытном обществе, которое характеризуется крайне низким уровнем развития производительных сил, люди сочинили множество легенд, в которых отражена борьба человека и стихии. Гунь и Юй являются героями, которых создал сам народ. В процессе борьбы с наводнениями китайцы накопили богатый опыт в области ирригации, то есть борьбы с наводнениями с помощью загораживания и отвода. В этих легендах также заключена и народная мудрость.

Хоу Ди и Пять злаков

Древняя китайская цивилизация является аграрной цивилизацией. Потому в Китае существует много легенд, в которых рассказывается о сельском хозяйстве.

После появления человека, он дни и ночи проводил в заботах о хлебе насущном. Охота, рыболовство и сбор диких плодов были основными занятиями жизни первых людей.

Некогда в Юйтае (название места) жила одна молодая девушка, которую звали Цзян Юань. Однажды, когда она гуляла, по пути домой ей попались на дороге какие-то большие следы. Эти следы ее очень заинтересовали. И она положила свою ступню на один из отпечатков. После этого Цзян Юань почувствовала дрожь во всем теле. А прошло немного времени, и она забеременела. Спустя положенный срок Цзян Юань родила ребенка. Из-за того, что у новорожденного мальчика не было отца, люди решили, что он будет очень несчастен. Они отобрали его у матери и бросили одного в поле. Все думали, что ребенок погибнет от голода. Однако на помощь младенцу пришли дикие звери, которые всеми силами оберегали мальчика. Самки кормили его своим молоком, и ребенок уцелел. После того, как он выжил, злые люди задумали бросить мальчика одного в лесу. Но в то время, к счастью, в лесу оказался один дровосек, который спас ребенка. Так злым людям вновь не удалось погубить младенца. Наконец люди решили оставить его во льдах. И снова произошло чудо. Откуда ни возьмись, налетела тьма птиц, они раскрыли свои крылья, прикрывая ими мальчика от холодного ветра. После этого люди поняли, что это необычный мальчик. Они вернули его матери—Цзян Юань. Из-за того, что ребенка все время где-то бросали, его прозвали Чи (Выброшенный).

Подрастая, у маленького Чи появилась великая мечта. Видя, что жизнь людей сопряжена со страданиями, каждый день им приходится охотиться на диких зверей и собирать дикие плоды, он подумал: если бы у людей постоянно была бы пища, то жизнь стала бы лучше. Тогда он начал собирать семена дикой пшеницы, риса, сои, гаоляна и разных фруктовых деревьев. Собрав их, Чи засеял семенами поле, которое сам возделал. Он постоянно орошал и полол, а осенью на поле появился урожай. Эти плоды были вкуснее, чем дикие. Чтобы было как можно лучше и удобнее работать в поле, Чи изготовил простые инструменты из дерева и камня. А когда Чи вырос, он уже накопил богатый опыт в земледелии и передал свои знания людям. После этого люди изменили прежний уклад своей жизни, и начали называть Чи «Хоу Ди». «Хоу» означает «правитель», а «Ди»—«хлеб».

Чтобы отметить заслуги Хоу Ди, после его смерти он был похоронен в местечке под названием «Широкое поле». Именно это место обладало прекрасным пейзажем и плодотворной почвой. Легенда гласит, что небесная лестница, соединяющая Небо и Землю, находится совсем недалеко от этого поля. По легенде каждую осень именно в это место слетались птицы по главе со священным фениксом.

 

 

____________________________
_________________________________________________

И ЧТО ЖЕ ДАЛЬШЕ?

admin Рубрика: НОВОСТИ, ПРИТЧИ. Метки: , , ,
0

 Молодой жизнерадостный человек пришел к отцу и говорит:

 — Отец, порадуйся со мной, я поступил в университет. Я буду юристом! Наконец-то я нашел свое счастье!

 — Очень хорошо, сын мой, — ответил отец, — значит, ты хочешь теперь усердно учиться. Ну, а что потом?

 — Через четыре года я защищу на отлично диплом и покину университет.

 — И что же дальше? — не отступал отец.

 — Потом я буду изо всех сил работать, чтобы как можно скорее стать самостоятельным адвокатом.

 — А дальше?

 — А потом я женюсь, создам свою семью, буду растить и воспитывать детей, помогу им выучиться и получить хорошую профессию.

 — А дальше?

 — А потом я пойду на заслуженный отдых — буду радоваться счастью своих детей и покоиться в доброй старости.

 — Что же будет потом?

 — Потом? — юноша на минуту задумался. — — Да, вечно никто на этой земле не живет. Потом мне нужно будет, наверное, как и всем людям, умереть.

 — А что потом? — спросил старый отец. — Дорогой сын, что же будет потом? — дрожащим голосом проговорил отец.

 Сын еще больше задумался и сказал неуверенно:

 — Благодарю тебя, отец. Я понял. Я забыл главное…

 

ДВИЖЕНИЕ КРАСОТЫ

admin Рубрика: НОВОСТИ.
0

Дзэн, который начал распространяться в Японии в XII в., а в XIV в. стал неотъемлемым качеством японской культуры. Суть Дзэн, если попытаться выразить ее одним словом, — внутренняя свобода. «Будь самим собой, — говорит Дайсэцу Судзуки, — и ты будешь безбрежен, как пространст­во, свободен, как птица в небе, как рыба в воде, твой дух будет чист, как зеркало».

Дзэн (санскр. дхьяна, кит. чанъ) характеризуется тремя состояния­ми: «Великой верой» (дайсинко), «Великим сомнением» (дайгидан), «Великой решимостью» (дайфунсин). Вспомним одного из наставни­ков этого учения в Китае— Линь-цзи: «О ревнители истины! Если хотите узнать, что такое дзэн, не позволяйте другим обманывать себя. Если натолкнетесь на препятствие, внутреннее или внешнее, разбейте его без жалости. Встретишь Будду, убей Будду! Встретишь патриарха, убей патриарха… Убейте их всех без колебаний — это единственный путь быть свободным. Не позволяйте предметам завладевать собой, но подымайтесь выше их, проходите мимо и будьте свободны!»

Вот вам «Великая решимость» и предельное выражение изначального стремления дзэн-буддиста не иметь препятствий на Пути. «Не сотвори себе кумира» — правило жизни. Убить в себе всякую привязанность — вверить себя собственному духу. Если мир есть движение, дао, если он безостановочен, то нужно вверить себя потоку. Дзэн — в некотором смысле дерзкая попытка человека уподо­биться Вселенной, быть равным ей, жить в ее ритме, не чувствуя помех.

Как объясняет Судзуки, в дзэн индивидуум абсолютен, сам себе принадлежит, и в то же время связан со всеми Пустотой, или своей изначальной природой, которая едина у всех существ. Цель дзэн — восстановить первоначальную целостность, первозданную чистоту. По словам Хуэй-нэна, «истинная дхъяна (дзэн) в том, чтобы почувст­вовать, что твоя природа подобна пространству Вселенной и что мысли и ощущения проплывают в „первозданном сознании", как птицы в небе, не оставляя следа».  А дзэнский поэт Иккю скажет «Все, что противоречит воле и разуму простых людей, идет против человеческих законов и закона Будды». В основе чайной церемонии, воплотившей дух дзэн, лежат четыре принципа: гармонии, почтительности, чистоты и спокойствия (вакэй-сэйдзяку). Чайный дом— не только обитель простоты и покоя, но и обитель справедливости. Здесь нет высоких и низких, знатных и незнатных. Все равны перед красотой, все равны перед природой.

Другое дело, что идеалы дзэн трудноосуществимы в мире социаль­ных ограничений. Чайная церемония— это попытка вырваться из суетной жизни, найти красоту в естественности и успокоить свой дух Мастера дзэн стремились восполнить отсутствие внешней свободы свободой внутренней, но это не всегда получалось. По крайней мере, Макото Уэда сомневается: «Можно ли в самом деле найти абсолютное успокоение души в чайной церемонии? Можно ли действительно обрести полный покой вне земной жизни, оставаясь по сю сторону смерти? Словом, можно ли относиться к жизни как к искусству? Печально, но факты говорят об обратном. Рикю умер трагической смертью, получив от могущественного правителя Японии, своего бывшего покровителя, указ покончить с собой. Содзи умер еще более мучительно: ему перед казнью отсекли уши и нос. Можно строить разные догадки по поводу столь тяжкого наказания. Но ясно одно: их насильственная смерть явилась следствием глубокого непонимания человеческой жизни— политической, деловой, семейной. Чайные мастера не должны были пренебрегать жизнью во имя искусства, потому что искусство есть часть самой жизни».

Дзэн потому и возобла­дал в Японии, что был близок исконному Синто, для которого глав­ное — не осознать, а непосредственно пережить явление.

«Великая вера» — «Великое сомнение», «Полярная звезда в южном небе» с нашей точки зрения — нечто немыслимое, с точки зрения дзэн— естественное. «Великая вера»— «Великое сомнение» есть пре­дельное выражение того и другого, когда между ними исчезает грань. «Великая вера» есть не-вера, отсутствие веры, «Великое сомнение» есть не-сомнение, отсутствие сомнения. Крайности совпадают, исчезает противоположность между севером и югом, прошлым и настоящим, между субъектом и объектом, конкретным и абстрактным. Для про­светленного дзэн-буддиста нет времени и пространства. Как говорил Сэн Цань (яп. Сосан), третий патриарх Чань, «все в одном… Нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего». Относительность становится абсолютной, инь-ян находятся в позиции равнодействия.

В дзэн внешние связи между предметами как бы прерваны, сверну­лись вовнутрь. Поэт углубляется в единичное до тех пор, пока не откроется Единое. Через единичное постигается природа всеобщего. Целое недоступно рациональному уму, оно может быть схвачено интуицией, открыться внезапно в момент озарения, для нас — сверхъ­естественным, для японцев— естественным образом. В момент сатори разрывается непосредственная зависимость вещей друг от друга на логическом уровне и открывается Реальность.

Но если элементы не связаны между собой по закону причинно-следственной связи, а существуют сами по себе, «ни до, ни после других», то к ним неприложим метод дискурсивной логики, в дейст­вие вступают иные мыслительные процессы, к которым приспособ­лено интуитивное мышление японцев. Это метод коанов, неожидан­ных вопросов-загадок (всего их записано около 1700). Коан самой своей нелогичностью разрывает цепь привычных ассоциаций, выби­вает из обыденного ритма, нарушая движение мысли по инерции, заданной правилами этого мира. Практикующему дзэн остается пола­гаться только на свою интуицию. Интуиция же всегда индивидуальна.

Дзэн, таким образом, есть предельное следование Недеянию (увэй), ненамеренности, невмешательство в творческий процесс духа. Отсю­да— невозможность предварительных условий композиционных и прочих замыслов. Никакой заданности, никакой связанности, только непосредственное выражение нахлынувшего. Сама кисть водит рукой художника. Предмет дзэнского искусства— результат вспышки, проры­ва, его нельзя предвидеть. В какой-то мере это присуще любому искусству, но именно в какой-то мере. Дзэн отвергает категорию цели: «Великое совершенство похоже на изъян».

 

Т.Григорьева. 

ИСТИННЫЙ ДЗЭН

admin Рубрика: ЖИЗНЬ, НОВОСТИ.
0

Моя душа уносится прочь, а вместе с ней обычно и голова, и я не в силах помешать этому.  Мать Тереза

Лучший день моей жизни — день моего, так сказать, перерождения — наступил, когда я обнаружил, что у меня нет головы. Это не литературный прием, не хитрый ход, замышленный, чтобы вызвать интерес любой ценой. Я говорю абсолютно серьезно: у меня нет головы.

 Это открытие я сделал, когда мне было тридцать три года. И хотя это событие произошло совершенно неожиданно, оно стало ответом на настойчивое исследование: в течение нескольких месяцев я был поглощен вопросом «Кто я?». Тот факт, что я тогда путешествовал по Гималаям, вряд ли имел к этому какое-то отношение, хотя говорят, что в тех местах необычные состояния сознания не редки. Как бы то ни было, очень тихий ясный день и вид с того горного хребта, где я стоял, на затянутые дымкой долины и высочайшую горную гряду в мире создавал обрамление, достойное величайшего видения.

 Случившееся было до нелепости простым и непримечательным: просто на мгновение я перестал думать. Рассудочность, воображение и вся мысленная болтовня затихли, слова иссякли по-настоящему. Я забыл свое имя, свою человеческую природу, свою вещественность, все то, что могло называться мной или моим. Прошлое и будущее исчезли. Я будто заново родился в тот миг, свободный от ума и всех воспоминаний. Существовало только Сейчас, тот настоящий момент и все, что несомненно присутствовало в нем. Было достаточно просто смотреть. И вот что я увидел: брюки цвета хаки, заканчивающиеся внизу парой коричневых ботинок, рукава цвета хаки, заканчивающиеся парой розовых кистей, и перед рубашки цвета хаки, заканчивающийся… абсолютно ничем!

Уж точно не головой.

Мне не потребовалось много времени, чтобы заметить, что это ничто, эта дыра там, где должна была быть голова, была не просто пустым местом, не просто ничем. Напротив, она была полностью заполнена. Это была обширная пустота, наполненная до предела, ничто, включающее в себя все — траву, деревья, тенистые холмы вдали и высоко над ними снежные вершины, плывущие в синеве неба подобно стае угловатых облаков. Я потерял голову и обрел целый мир.

У меня буквально захватило дух. Казалось, я вообще перестал дышать, поглощенный Данностью. Он был здесь, этот великолепный вид, ярко сияющий в прозрачном воздухе, ничем не дополненный и не поддерживаемый, загадочным образом висящий в пустоте и — что было по-настоящему чудесно, волшебно и прекрасно — совершенно свободный от «меня», незапятнанный никаким наблюдателем. Его абсолютное присутствие было моим абсолютным отсутствием, телом и душой. Легче воздуха, прозрачнее стекла, полностью свободный от себя, я не находился нигде вокруг.

Но несмотря на магический, сверхъестественный характер этого видения, оно не было ни сном, ни эзотерическим откровением. Напротив, оно ощущалось как внезапное пробуждение от сна обыденной жизни, окончание сновидения. Это была самосветящаяся реальность, свободная от затуманивающего ума.

Это было открытие совершенно очевидного, момент ясности в запутанной истории жизни.

Я перестал игнорировать то, что всегда, по крайней мере с раннего детства, не замечал, потому что был слишком занят, слишком рассудителен или слишком напуган. Это было чистое, необусловленное внимание к тому, что всегда смотрело мне прямо в лицо, — моей абсолютной безликости. Говоря кратко, это было совершенно просто, ясно и прямо, вне суждений, мыслей и слов. Не возникало ни вопросов, ни ассоциаций, помимо самого переживания, — только покой и тихая радость и ощущение, что с меня спала невыносимая ноша.

Хардинг Д.

Малявин В.В. «Сумерки Дао. Культура Китая на пороге Нового времени»

admin Рубрика: НОВОСТИ.
0

Многим из нас в разные периоды своей жизни приходилось наблюдать закат солнца. Нет ничего прекраснее этих минут. Даже самый отъявленный материалист и скептик ощущает в этот момент свою сопричастность Бытию, всю грандиозность Божественного творения и своего ничтожества перед могуществом окружающего его прекрасного мира, который так до конца и не будет нами понят. Громадное, могучее светило нашей планеты уходит за линию горизонта, окрашивая в кроваво-красные цвета весь окружающий мир. Гаснет постепенно дневной свет, и на землю опускаются сумерки. Ещё не ночь, но уже и не день. Это время наставник Карлоса Кастанеды Дон Хуан назвал «щелью между мирами», время, когда в мир приходят странные сущности из других измерений, других миров, других вселенных. Это их время. Реальность становится зыбкой, вещи теряют свою чёткость и однозначность, приобретая порой совершенно иной образ, о котором мы даже никогда и не подозревали в светлое время суток. Это время грёз, скользящих по грани естества – ещё не сон, но уже и не реальность; время воспоминаний и предчувствий, смутных образов, мелькающих на границе сознания.

«Сумерки Дао» – так называется новая работа известного отечественного китаеведа В.В. Малявина. Эта работа написана им в развитие вышедшей в 1985 году в издательстве «Искусство» книги «Китай в XVI-XVII вв.». В своей новой книге автор даёт очень интересный и оригинальный взгляд на традиционную культуру Китая, его историю. «Сумерки Дао» – это закат традиционной культуры Китая, который приходится на рубеж XVI-XVII веков, время, когда искусство и весь жизненный уклад всей Поднебесной получили своё наиболее полное и утонченное выражение. Но не только. «Речь идет и об исторической судьбе глубочайшей реальности человеческого духа, воплощённой в символизме человеческой культуры» – говорит автор книги.

Оригинален и сам подход к рассматриваемой теме. В китаистике принято делить историю Китая по династиям: династия Мин (1368-1644 гг.), и династия Цин (1644-1911 гг.). В.В. Малявин же обращается к XVII столетию, охватывающему последние десятилетия царствования династии Мин и начало правления династии Цин. Цель автора здесь несколько иная, чем у традиционных историков и искусствоведов Китая, а именно – показать, каким образом в общественном сознании и искусстве того периода отразились существенные особенности китайской традиции. И здесь начинается самое интересное. Историки, считает автор, никогда не задумывались о том, какие изменения происходят с обществами, когда они достигают завершения своего развития, «…когда общества преображают себя в определенный общественный тип, сами себя оценивают и стилизуют и потому, в сущности, ищут себя в прошлом, одновременно вольно или невольно отстраняясь от него. Речь идет, по сути дела, о познании существа традиции, раскрывающейся как изменение неизменного или, что то же самое, повторение неповторяемого». «…традиция есть альфа и омега – реальность, изначально присутствующая и предваряющая понимание, данная прежде всего, но постигаемая после всего». Законом духовной традиции Китая стало, как считает автор, не высветление и овладение, а сокрытие и следование, «на-следование потаённо-глубинному течению жизни, то есть не-обладанию, освобождению от всего внешнего, лишнего, обманчивого… Традиция всегда предстает как предел определения». В истории европейской культуры схожие моменты мы можем найти в традиции этруссков, цивилизации, понять которую современная наука пока не в состоянии.

Девизом китайской традиции является взаимопроникновение духа и быта. Здесь везде происходит органическое слияние материального мира с миром духовным. Если мы возьмём любую бытовую вещь, и будем внимательным образом её рассматривать, то увидим, что эта интересная вещичка, приносящая практическую пользу, не только доставляет нам эстетическое наслаждение, но и выражает сам дух китайской цивилизации, застывший в этом маленьком бытовом кусочке материального мира. Такова вся китайская цивилизация. Как будто сама восточная сказка пришла к нам в этих кружечках, ложечках, курильницах, веерах и статуэтках. И это касается не только вещей, – это касается самого человека, его взаимоотношения с этим миром. Тонкая, ускользающая грань человеческой мысли, в конечном счете, возвращается обратно в этот мир. В этом вся философия Китая, его традиции. Человек рассматривался в свете бесконечно-пустотной перспективы самовосполнения вещей, что исключало противопоставление духа и тела, разума и чувства. Нет ничего прочнее и надежнее эфемерности повседневной жизни – вот девиз китайской мудрости. Здесь не найдешь приёмы западного идеалистического мышления. В китайской культуре, её традиции надо допустить «…реальность как неопределимо-хаотическую целостность опыта, как безбрежное поле бесконечно разнообразных сил и влияний, как чистое Присутствие – необъективируемое и потому неизбывно конкретное, столь же памятуемое, сколь и забываемое, пребывающее, как говорили в Китае, «между тем, что есть, и тем, чего нет».

Другим предметом книги «Сумерки Дао» является символизм китайской культуры на поздней фазе её развития, рассматриваемый как свидетельство завершающей стадии развития китайской традиции. Эпоха позднего средневековья в Китае – это время, когда духовный и художественный синтез, выработанный символическим отношением к миру, достигает своего высшего понимания, абсолютного совершенства. Но это есть также начало разложения и упадка китайской культуры, приведшие в дальнейшем к её застыванию, омертвению форм. Книга показывает все фазы и этапы постепенного процесса подмены символического видения мира, характерного для китайской цивилизации прошлого, натуралистическим. Целью данной книги является показать, что угасание памяти символизма чётче выявляет потребность человека в символических ценностях жизни. Утрата традиции с неизбежностью заставляет его открывать для себя вечно живые качества бытия.

Таковы основные моменты новой книги В.В. Малявина «Сумерки Дао». Вся она, от начала и до конца, пронизана тонким, эстетическим аристократизмом философии Духа, так свойственным закатной эпохе китайской цивилизации рубежа XVI-XVII веков. Интересующиеся Традицией как таковой, а восточной в особенности, – получат незабываемое впечатление при чтении этой книги и, возможно, по-новому смогут посмотреть на всю историю и культуру древних цивилизаций, их духовный облик и миросозерцание. Этот маленький очерк хотелось бы закончит словами самого автора, ярко и красноречиво говорящего о своей книге: «Задача этой книги – проникнуть в сумеречный, одновременно увиденный в сердце и запечатлившийся в быте мир китайской культуры. Следовательно, увидеть эту культуру на самом зрелом, завершающем этапе её истории и притом увидеть её внутренний, духовный образ, каким он сложился перед тем, как духовная традиция Китая погрузилась в глобальную ночь современной технократической цивилизации. Нет сомнения, что мы найдем в этой таинственной полумгле сердца неведомые прежде секреты полноценной и радостной жизни. И кто знает, быть может, то, что казалось нам прощальным отблеском прошедшего дня, окажется на деле предвестьем дня грядущего?»

 Дмитрий Жуков

 

 

Золотая середина

admin Рубрика: НОВОСТИ.
0

Император Китая сидел на помосте под навесом и читал книгу.

Внизу мастер-колёсник ремонтировал его карету. Император отложил книгу и стал наблюдать за действиями старого мастера, а потом спросил его:

— Почему ты такой старый и сам ремонтируешь карету? Неужели у тебя нет помощника?

Мастер ответил:

— Твоя правда, государь. Ремеслу-то я научил своих сыновей, а вот искусство своё передать им не могу. А здесь работа ответственная, требуется особое искусство.

Император сказал:

— Что-то ты мудрёно рассуждаешь! Поясни-ка попроще свою мысль.

Старый мастер сказал:

— Могу я тебя спросить, что ты читаешь? И жив ли человек, который написал эту книгу?

Император начал сердиться. Старик, видя это, сказал:

— Не сердись, пожалуйста, я сейчас поясню свою мысль. Видишь ли, мои сыновья делают хорошие колёса, но они не достигли совершенства в этом деле. Я достиг его, но как им передать мой опыт? Истина посередине…

Если сделать колесо крепким, то оно будет тяжелым и некрасивым. Если постараться сделать его изящным, то оно будет ненадёжным. Где та грань, та мера, которой я руководствуюсь? Она внутри меня, я постиг её. Это и есть искусство, но как его передать? В твоей карете колёса должны быть изящными и крепкими одновременно. Вот и приходится мне, старику, самому делать их.

Так и трактат, который ты читаешь. Человек, написавший его много веков назад, достиг высокого понимания, но передать это понимание нет никакой возможности.

 

 

ИСТОРИЯ ОНА И ЕСТЬ ИСТОРИЯ ИЛИ …

admin Рубрика: НОВОСТИ.
0

  Памяти Александра Ярёменко, посвящается

 ИСТОРИЯ ДЗЕН В ДВУХ ПРЕДЛОЖЕНИЯХ

Есть только одна истинная пара  – это тональ и нагваль,  на востоке они известны как инь и ян.

Великий подвиг Сидхартхи, став учением Татхагаты и записанное его учениками, возникнув в Индии, получило удивительное развитие за её пределами. На юге, облачившись в канон Трипитаки, оно стало Тхеровадой, на севере у истоков великой Ганги возникли традиции Ваджраяны, Тантры и Адвайты, на просторах центральной Азии оно обрело форму Ламаизма, принесённое Бодидхармой на Восток, оно зазвучало как Махаяна во всём её многообразии, встреча Буддизма с Даосизмом породила неизъяснимую прелесть и очарование Чань, который попав на благодатную землю Ниппон  вырос  и распустился прелестным цветком, известным в мировой культуре как Дзен.

 

Влад ВЕЛЕС

  

                                                                    

БУДДИЙСКИЕ ПРИТЧИ

admin Рубрика: НОВОСТИ.
0

ОГЛАВЛЕНИЕ:

1. О БУДДИЙСКИХ ПРИТЧАХ
2. ОБ ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ "СУТРЫ СТА ПРИТЧ"
3."СУТРА СТА ПРИТЧ" КАК ПАМЯТНИК КИТАЙСКОЙ ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
4. ПЕРЕВОДЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ "СУТРЫ СТА ПРИТЧ"

1 . О БУДДИЙСКИХ ПРИТЧАХ

Предлагаемый перевод "Сутры ста притч" (Бай юй цзин, знакомит русского читателя с весьма своеобразным памятником китайской литературы. По давней традиции эта книга входит в свод буддийских сочинений на китайском языке Да цзан цзин или в китайскую Трипитаку1, в раздел Бэньюань, ( "Первопричины", от санскритского jаtaka — "джатака"). Так называются в буддизме рассказы о предыдущих перерождениях Будды и других святых. Отдельные джатаки обычно связываются между собой с помощью причинной связи: состояние, которого достигает человек или иное существо в новом перерождении, обусловлено его благими или злыми делами (кармой) в перерождении предыдущем.

Однако не все произведения раздела Бэньюанъ могут быть названы джатаками. Сюда же входят легенды и притчи, объединяемые под названием "авадана" (avadana) , или по-китайски пиюй "уподобления" , из которых нас здесь будут интересовать только краткие "уподобления", т.е. собственно притчи2. Как правило, аваданы, в том числен притчи, отдельными произведениями не являются. Это скорее один из приемов, употребляемых при рассказывании 
__________________
* В Китае имеется несколько старинных изданий всего свода, наиболее раннее относится к 1239 г. Мы пользуемся японским изданием Дз. цзан цзин., наиболее полным по составу и надежным в смысле учета всех вариантов входящих в свод текстов. Оно носит название —
(Заново составленная Трипитака годов Тайсё. T.I-LXXXV. Токио, 1924-1929). "Сутра ста притч" входит в т.IV "Трипитаки Тайсё", №209, с.534-557.
** Притчи противопоставляются обширным аваданам-преданиям; примером такой аваданы является текст, опубликованный в книге: Бон-гард-Левин Г.М., Волкова О.Ф. Легенда о Кунале (Kunalavadana из неопубликованной рукописи Asokavadanamala). М., 1963.

сутр. Связан этот прием с понятием "средства" (фанбянь, санскр. upaya).

В сутрах, в том числе и особенно в самой популярной из них — "Сутре о лотосе сокровенного закона", Saddharma-pundarlka-sutra)3, неоднократно говорится об опасности излагать для непосвященных сокровенный закон учения Будды непосредственно и во всей его глубине. Неподготовленный человек может испугаться, даже отвратиться от истинного пути, в положениях своих несходного с привычными представлениями этого мира.

Поэтому лучше действовать исподволь, с помощью особых средств, одним из которых и является рассказывание притч, где сложное и непривычное понятие уподоблено привычным житейским вещам. Одна из притч "Сутры о лотосе сокровенного закона", чаще кратко называемой "Лотосовой сутрой" (цзюань 2), которую мы вследствие ее обширности приведем только в кратком изложении , служит хорошим примером таких рассказов и в то же время иллюстрирует, как с помощью притчи объясняется само понятие "средства". Условно эту притчу (в подлиннике названия не имеющую) обычно называют "Притчей о сыне-бедняке".

У одного богача был блудный сын, живший в бедности и добывавший себе пропитание собственным трудом. Долгие годы отец повсюду его разыскивал, но безуспешно. Однажды сын-бедняк неожиданно столкнулся с отцом, испугался роскоши богатого подворья не узнанного им родителя и пустился наутек. Тогда отец велел догнать его и дал сыну привычную для того самую черную работу. И только после ряда постепенных повышений, после того как сын по своему положению приблизился к отцу, богач открыл своему отпрыску, кто он такой, и назначил его своим наследником. В заключение этой истории ученики Будды уподобляют самих себя блудным сыновьям, а Будду — отцу, который постепенно, шаг за шагом, с применением приемов -"средств" приводит своих духовных сыновей на путь истины.

Как и обычно в буддийских сочинениях, приведенная притча есть лишь "средство", употребленное в более обширном повествовании, и как самостоятельное произведение рассматриваться не может. Отдельным литературным жанром притчи еще не стали, хотя, конечно, возможность их выделения в таковой не была исключена.

Однако в том же разделе китайской Трипитаки — Бэнъю-ань — есть произведения особого рода, именуемые "сутры притч" (пиюйцзин, avadana-sutra) , где явно намечается тенденция к обособлению притч в отдельный разряд литературы. Таких произведений в Трипитаке совсем немного: кроме "Сутры ста притч" имеется еще пять сутр этого рода. Все они невелики по объему — не превышают двух цзюаней, т.е., в древнем китайском, исчислении, двух свитков.

Есть основания думать, что сутры притч, или авадана-сутры, были созданы сравнительно поздно. Если другие сутры анонимны и имена составителей их нам неизвестны, то имена авторов или составителей авадана-сутр дошли до нас в трех из шести случаев. Это значит, что переводчики знали эти имена и что жизнь их носителей не была отделена от времени перевода слишком большим интервалом. Характерна еще одна особенность: при указании имени автора, располагающегося, по китайскому обычаю, сразу после заглавия, в сутрах притч употребляется не
глагол "создал", как мы это видим в других буддийских сочинениях, создатели которых известны, например в шастрах; вместо него мы обнаруживаем в авадана-сутрах другой глагол — "собрал", что, несомненно, указывает на компиляторскую деятельность и на то, что переводчики об этом знали. Об этом свидетельствуют и скудные биографические сведения, дошедшие до нас. Но сначала перечислим и кратко охарактеризуем интересующие нас сочинения.

Первое собрание буддийских притч, имеющееся в китайском переводе, относится ко II в. н.э., составитель его неизвестен, перевод же выполнил Чжи Лоуцзячань из племени Юэчжи. Сочинение, включающее 12 притч, называется "Сутра разных притч" или "Новая сутра притч". Поскольку в источниках нет указаний на более старую сутру притч(сочинение под названием "Старая сутра притч" переведено в III в. и в счет приниматься не может), "новая" она, по-видимому, только потому, что была составлена непосредственно перед ее переводом, если слово "новый" вообще не ошибка.

Вторая авадана-сутра носит то же заглавие: "Сутра разных притч". У нее тоже есть вариант названия: "Сутра о том, как бодхисаттвы приводят людей к истине". Включает она 32 притчи. Переводчик ее неизвестен, мы знаем только, что он был современником Чжи Лоуцзячаня.

Третье произведение этого рода "Старая сутра разных притч" была переведена в третьей четверти III в. В ней 61 притча, переводчик — Кан Сэн-хуэй
Четвертая книга, также носящая название "Сутра разных притч", составлена из 39 притч. Возможно, именно по отношению к ней сочинение, переведенное Кан Сэн-хуэем, является "старой" одноименной сутрой. Составлена она человеком по имени Дао-люэ.

Поскольку переводчик не указан и нет даже обычной пометы: "Переводчик неизвестен", можно думать, что сочинение скомпилировано из притч, выбранных из ранее переведенных на китайский язык произведений. Составление сутры относится к 405 г.

Наконец, пятая книга этого рода, где представлены 44 притчи, составлена тем же самым Дао-люэ, а переведена на китайский язык Кумарадживой (надо полагать, что Дао-люэ отобрал притчи из переводов Кумарадживы и составил из них свод, — видимо, он был современником Кумарадживы) . Сутра именуется "Разные притчи , собранные по всем сутрам

_____________________________
* — Впрочем, стандартная длина свитка в разные периоды менялась. Примером может служить та же "Сутра ста притч", которая в самых старых каталогах обозначена как имеющая десять свитков (цэюаней), а в нынешнем стандартном издании состоит из четырех свитков. Значит, длина свитка к XI в. (когда были отпечатаны первые стандартные издания) увеличилась в 2 и более раза.

** — Напомним, что имена буддийских монахов в Китае, выходцев из западных по отношению к этой стране земель, нередко включают в себя сокращенное наименование их родины или племени, из которого они происходят. В Китае эти компоненты воспринимались как фамильные знаки, и они дали начало некоторым китайским фамилиям.

Обратим внимание, что "собрал", а не "создал" говорится в колофонах именно про Дао-люэ. Творчество этого автора свидетельствует о том, что перед нами (и можно считать, что во всех случаях, разбираемых здесь) сравнительно поздние компиляции и что некоторые из собраний притч, кроме того , составлены непосредственно в Китае на потребу китайского читателя.

Для того чтобы яснее представить себе характер притч, входящих в сочинения рассматриваемой группы, приведем некоторые из них в переводе. Притчи взяты наудачу из "Сутры разных притч" Дао-люэ.

"Некогда, во время Кашьяпа-будды, жили два брата. Оба ушли от мира и стали шраманами. Старший брат строго придерживался обетов и предавался самосозерцанию. Он всеми силами искал истинный Путь, но не любил раздавать подаяние. Младший же, наоборот, совершенствовал свою счастливую судьбу (карму) раздачей подаяния, но находил удовольствие в нарушении обетов. Когда Шакьямуни появился в этом мире, старший брат вслед за Буддой ушел от мирских дел, совершенствовался на Пути истины и стал архатом. Однако он по несовершенству своего счастья всегда страдал от недостатка одежды и пищи и вместе с товарищами бродил в поисках подаяния, а потом возвращался, так и не насытившись. Младший же из братьев переродился в слона, как слон был очень силен и мог уничтожить любых врагов. Царь той страны любил его, украшал подвесками из золота, серебра и драгоценностей и еще пожаловал его сотнями селений, которые должны были поставлять все, чего этот слон пожелает.
В это время старший брат из-за сильных недородов, случившихся в мире, бродил в поисках подаяния семь дней, но ничего не собрал. В конце концов ему удалось добыть немного грубой пищи, только чтобы остаться в живых. А он уже знал, что этот слон в прежнем рождении был его братом, и пошел его навестить. Взяв слона рукой за ухо, он сказал:
— Мы с тобой оба грешники.
Слон, поразмыслив над словами бхикшу, познал свою прежнюю судьбу(карму), узрел причины в предыдущем перерождении. Он затосковал, не пил и не ел. Погонщик перепугался, пошел и сказал царю:
— Слон перестал пить и есть, не знаю, в чем дело. Царь спросил погонщика, не беспокоил ли кто-нибудь слона. Тот ответил царю:
— Никого чужого не было, я заметил только одного шра-ману. Он подошел к слону и тут же пошел прочь.
Царь послал людей на четыре стороны разыскивать этого шраману, и один из них, разыскав того в лесу, представил пред лицо царя. Царь спросил шраману:
— Что ты говорил, стоя возле моего слона? Тот ответил царю:
— Сказал я совсем немного, только поведал слону, что я и он — оба грешники.
И тогда шрамана рассказал царю все, что было причинами в предыдущем перерождении. Царь все понял и позволил этому шрамане возвратиться туда, где он жил".(1)

Эта притча, или авадана, производит впечатление отрывка, извлеченного из более обширного повествования. В ней отсутствует привычное для притч в буддийских сочинениях резюме, где рассказчик (Будда Шакьямуни или кто-либо из его учеников) объясняет собравшимся, какое положение учения Будды может быть понято с помощью данного рассказа. В то же время самостоятельные сутры или другие сочинения буддийского канона имеют вступление, в котором сообщается, где, когда, кто поведал эту историю, кто ее слушал и кто пересказал после кончины Будды Шакьямуни. Всего этого в нашей притче нет, и потому по нормам буддийской литературы она не может считаться отдельным, самостоятельным сочинением; то же характерно и для остальных притч во всех перечисленных выше собраниях. Следующая притча в "Сутре разных притч" выглядит так.

"Некогда жил актер, умевший устраивать представления всякого рода. У одного богатого домохозяина он попросил вола. Домохозяин и в мыслях не имел выполнить его просьбу и потому сказал ему так:
— Если ты сможешь столь же старательно продолжать свои представления днем и ночью без отдыха в течение целого года, я отдам тебе вола.
Актер ответил, что сможет, но, в свою очередь, спросил, сумеет ли хозяин все это время слушать. Тот также ответил, что сумеет. Когда актер все это услышал, сердце его прямо возликовало. Три дня и три ночи он не выказывал никакой усталости, и домохозяину надоело наконец его слушать. Он велел домочадцам вывести вола и отдать актеру.

___________________
(1) Притча 3 в указанной сутре. Кашьяпа-будда — будда, приход которого предшествовал приходу Шакьямуни. Шрамана — общее название членов буддийской общины монахов-мужчин. Бхикшу — странствующий монах, просящий подаяние.

Уподобим это вот чему: при вступлении на Путь истины люди сами творят свою счастливую судьбу (карму),и не надо считать число необходимых для этого кальп слишком долгим сроком. Чем усерднее усилия, тем скорее будет воздаяние, не всегда необходимо пройти несколько кальп".

В этой притче есть вывод, резюме, но скорее успокаивающего, чем наставляющего, свойства. Буддийское учение предусматривает достижение истины в течение длинного ряда перерождений и кальп (кальпа — срок, проходящий от зарождения до уничтожения одного из бесчисленных во времени и пространстве миров). Такой срок рядовому человеку, естественно, может показаться чересчур долгим. Резюме как бы обещает ему, что, будь он только усерден, и этот необозримый срок может значительно сократиться. Данная притча, как и предыдущая, производит впечатление извлеченной из какого-то более обширного сочинения и снабженной моралью, учитывающей запросы рядовых последователей буддизма.

Приведем еще одну притчу.

"Некогда один бхикшу был изгнан /из общины/ и пошел прочь, сетуя, воздыхая и стеная. По дороге он повстречал демона, который тоже был изгнан небесным царем Вайшрама-ной за нарушение закона. Тут демон спросил у бхикшу:
— Из-за чего ты бредешь здесь, стеная? Бхикшу отвечал:
— Я нарушил монашеские правила, и монахи общины изгнали меня. Теперь я лишился всех даров и подношений, и недобрая слава распространяется обо мне повсюду. Вот почему я горюю и лью слезы.
Демон заявил бхикшу:
— Я могу помочь тебе уничтожить дурную славу и получить богатые подношения. Ты должен немедленно встать на мое левое плечо, а я вознесу тебя на воздух. Люди увидят лишь тебя, я же останусь невидимым. Но ты, если получить богатые подношения, первому дашь их мне.
И вот на плече демона бхикшу стал передвигаться в воздухе над тем самым селением, откуда раньше был изгнан. Тогда люди в селении, пораженные, решили, что он достиг истинного Пути, и стали говорить друг другу:
— Монахи нашей общины — невежи, они изгнали человека, достигшего Пути истины!
И жители селения тут же отправились в эту обитель и отругали монахов, а потом пригласили нашего бхикшу поселиться в обители и принесли ему богатые подношения. Этот бхикшу полученные одежду, пищу и другие предметы прежде всего преподнес демону, не нарушив соглашения. На следующий день демон снова стал передвигаться в воздухе с бхикшу на плече. Но тут перед ним предстал служитель небесного царя Вайшраманы. Увидев его, демон чрезвычайно перепугался, скинул с себя бхикшу и что было силы пустился наутек. Бхикшу же упал на землю и разбился вдребезги.
Уподобим это вот чему: идущий по Пути истины должен сам осуществлять свое движение, не полагаясь на богатых и сильных. Иначе он в один прекрасный день будет низвергнут совсем так же, как тот бхикшу".

Ничего, кроме сказанного уже о первой и особенно второй притче, мы здесь добавить не можем. Поскольку выводы начинают повторяться, мы оставим дальнейшие примеры. Становится ясным, что главной задачей составителя было отобрать сами притчи. Что же касается морализующих концовок, то они или вовсе отсутствуют (как в первой из приведенных притч), или весьма кратки, примитивны и на какие-то глубокие обобщения не претендуют. В этом отношении они радикально отличаются от притч, входящих в состав больших произведений, хотя бы в ту же самую, упоминавшуюся выше — "Сутру о лотосе сокровенного закона". Ранее мы видели, что в этой сутре иллюстрируется понятие "средства". Ознакомимся с полным текстом еще одной небольшой притчи из той же сутры; притча эта условно может быть названа "Притча о спрятанном жемчуге".
"Некто пришел в дом близкого друга и лег там, напившись допьяна. А в это время его близкий друг должен был уйти по своим служебным делам. Он прикрепил этому человеку к подкладке одежды в подарок жемчуг, не имеющий цены, и ушел. А этот человек лежал упившись, ничего не чувствовал и ничего не понимал. Когда же поднялся, то направился в чужую страну, добывал одежду и пищу тяжким трудом и очень нуждался. Если ему удавалось добыть малое, он уже считал себя удовлетворенным. Впоследствии случилось, что друг повстречал его и сказал ему так:
— Эй, достойный муж! Почему ты терпишь такие муки ради одежды и пищи? Я уже давно, желая тебе спокойствия и удовлетворения пяти желаний, в такой-то год, луну и день, прикрепил тебе к подкладке бесценный жемчуг, он и сейчас по-прежнему на том же месте, но ты, не зная об этом, трудишься и страдаешь, чтобы обеспечить свое существование. Это очень глупо! Ныне ты можешь обменять эту драгоценность на все, что тебе угодно, и всегда иметь все, что пожелаешь, ни в чем не испытывая недостатка.

Будда совершенно так же беспрестанно нас наставляет, чтобы мы возымели помыслы, мудрые во всем, и стремились отбросить прочь все неправедное. А мы не знаем этого, не понимаем этого и, едва достигнем пути архата, уже называем себя перешедшими в уничтожение. Трудясь, мы живем в нужде и малое считаем для себя достаточным, хотя желания, мудрые во всем, мы все еще не утратили. Ныне же Превосходнейший в Мире надоумил нас следующими словами:
— О бхикшу! То, что вы обрели, не есть еще окончательное уничтожение. Я давно уже привел вас к тому, что вы посеяли семена корней добра будды, и с помощью "средства" показал вам облик нирваны. Но вы решили, что и в самом деле обрели записи ануттарасамъяксамбодхи (полное просветление, выше которого ничего нет. — Л.М. ). И по этой-то причине ликуете, получив то, чего раньше никогда не имели".

Этот пример наглядно показывает, как в "Сутре о лотосе сокровенного закона" употребляются притчи для иллюстрации положений, которые в чистом виде не так-то легко усвоить. В приведенной притче таким положением является тезис о том, что все, принимаемое нами за достижения, на самом деле ничто по сравнению с требуемым для наивысшего просветления (ануттарасамъяксамбодхи).

Подобно этому герой притчи радуется малому, добытому в трудах, не ведая о спрятанном у него жемчуге. По этой, а также по приведенной выше в кратком изложении "Притче о сыне — бедняке" можно представить себе разницу между оформлением и изложением притч в сутрах разбираемого нами разряда и в иных сутрах, включающих притчи как часть обширного повествования. Не говоря уже о размерах (в той же "Лотосовой сутре" есть притчи, занимающие целую главу), пояснения к притчам в составе других сутр весьма обширны и нередко значительно превосходят саму притчу. Другая картина в авадана-сутрах. Там притчи невелики по объему, и если имеют дидактическую концовку, то сравнительно простую по построению и по выраженным в ней наставлениям. Мы сейчас оставляем в стороне вопрос о том, какой вид притч первичен и какой — вторичен. Сам собой напрашивается ответ: простое предшествует сложному; на самом деле вопрос не решается так однозначно.

Мы уже обращали внимание на то, что собрания притч Дао-люэ были составлены в Китае. И если подавляющее большинство буддийских канонических сочинений оформилось за пределами этой страны и лишь потом они были переведены, то здесь дело обстоит несколько иначе. Сами притчи — несомненно, плод иноземной традиции, но имеющиеся своды притч были составлены или в самом Китае, или за пределами его, но явно с учетом развития китайской литературы того времени. Иными словами, если сутры этого рода и ввезены, то составители их явно ориентировались на китайские вкусы того времени и компилировали эти сочинения в расчете на тогдашнюю китайскую публику. Этому последнему положению есть и фактические подтверждения, но слишком сложные, чтобы подробно рассматривать их на страницах настоящей статьи.
Тот период, когда в Китае появлялись сутры притч, т.е. II-V., был временем широкого распространения в стране сборников коротких рассказов, наиболее известный из которых
— "Поиски духов" был составлен в первой половине IV в. Гань Бао.
.
Рассказы эти излагают небольшие сюжеты фантастического или позже бытового характера и, как правило, не включают морализующего элемента. Их появление и широкое распространение знаменуют собой тот факт, что в повествовательной прозе этого периода впервые в истории китайской литературы проявляется интерес к сюжету, как таковому, независимо от того, можно ли из данного рассказа вывести некие полезные поучения или нет. Ранее сюжетное повествование, басня, притча, исторический эпизод и т.п. не имели самостоятельного значения и использовались как иллюстрация к философским положениям, как наставляющий потомков исторический прецедент, как повод для морального поучения. Ту же самую тенденцию к выделению сюжета, как имеющего самостоятельное значение литературного явления, мы наблюдаем и в появившихся в это время буддийских сочинениях — книгах притч. Сохранение в них более сильного дидактического оттенка, нежели в светских сборниках коротких рассказов, неудивительно для сборников буддийского толка. Удивительным может показаться другое: столь малый и столь упрощенный наставляющий и морализующий элемент, в них заключенный.

Сравнение с параллельно развивающимися явлениями оригинальной китайской литературы показывает, что в буддийской литературе, прямо или опосредованно восходящей к индийским образцам (в том числе и тогда, когда сводные сутры притч составлены в Китае, но на материале иноземного происхождения), наблюдаются те же процессы. Поскольку в самом выборе переводов и в особенностях подхода к переводимому материалу всегда сказываются вкусы и тенденции эпохи, поскольку переводы являются фактом той словесности, на язык которой переведено произведение (кому придет в голову изучать, например, Гомера по русским переводам, но переводы Гнедича и Жуковского составляют несомненную, важную даже часть русской литературы), поскольку для передачи особенностей оригинала приходится изобретать средства в языке перевода — по всем этим причинам мы вправе рассматривать сутры притч как имеющие значение для развития китайской литературы прежде всего, как произведения этой литературы, и никакой иной. Не меняет дела и тот факт, что притчи китайских авадана-сутр не сохранились в санскритском (или каком-то ином) оригинале. Для изучения этой исходной литературы мы — хотя бы мысленно — должны прибегать к реконструкциям или допущениям, что имеющийся перевод правильно отражает облик исходного литературного произведения. По изложенным причинам мы рассматриваем сутры притч на фоне китайской литературной действительности того времени.

Взаимовлияние собственно китайской и переводной сюжетной прозы можно расценивать двояко: считать, что перевод буддийских притч вызвал к жизни короткие рассказы этого периода, или же наоборот, что притчи, собранные в сборниках, отразили уже сложившиеся в Китае традиции составления сводов коротких рассказов. Факты истории китайской литературы показывают, что первые сборники коротких рассказов начали появляться в Китае в 1в. н.э. Первая же сутра притч была переведена (и, может быть, составлена), как мы уже знаем, в конце II в. Если бы буддийские притчи послужили образцом для китайского короткого рассказа, то в этом последнем непременно наблюдалось бы тяготение к морализации и, может быть, к морализации буддийского толка — и уж во всяком случае, в сборниках рассказов попадались бы вкрапления буддийского материала. Между тем мы наблюдаем как раз обратное: со временем уменьшается дидактичность притч и они по своему облику становятся ближе к собственно китайскому рассказу. Наибольшая близость обнаруживается в тех случаях, когда можно утверждать, что до своего окончательного оформления книга притч определенное время обращалась на китайской почве (к этому вопросу мы еще вернемся ниже). Нет также в ранних сборниках рассказов (вплоть до V в.) и сюжетов, которые с уверенностью можно было бы квалифицировать как буддийские. Наконец, есть сборники буддийских притч, составленные в самом Китае, а значит, с расчетом на вкусы китайских читателей или слушателей. Все это убеждает нас, что именно буддийская литература этого рода при своем появлении в Китае следовала за китайской, а не наоборот. Все сказанное отнюдь не исключает роль буддийских сюжетов и литературных форм для последующего развития китайской литературы: она, эта роль, как достаточно хорошо известно, была весьма значительной и определила многое во всех слоях китайской словесности.

2. ОБ ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ "СУТРЫ СТА ПРИТЧ"

Поскольку "Сутра ста притч" есть предмет нашей публикации, а также потому, что она переведена на китайский после всех других сочинений этого класса, теперь, когда выяснен круг сочинений, к которому она относится, мы можем перейти к разбору этого произведения.

Об истории создания "Сутры ста притч" известно более, чем об остальных сочинениях этого рода. Сведения о ней мы обнаруживаем в двух биобиблиографических сводах, написанных почти одновременно с ее переводом на китайский язык, выполненным Гунавриддхи. Первый источник — это каталог буддийских сочинений на китайском языке "Собрание сведений о переводах Трипитаки".

Каталог составлен известным деятелем буддизма Сэн-ю (445-518), конечно, не позднее 518 г. — года его смерти. Второе сочинение "Жизнеописания достойных монахов" составлено в 519г,
автор его — Хуэй-цзяо. В обоих сочинениях тексты биографии Гунавриддхи весьма близки друг другу, но есть и разночтения, подчас значительные, точно так же как и в более позднем "Буддийском каталоге годов Кай-юань" датируется 730 г.), автором которого является Чжи-шэн. Приведем в переводе биографию, как она читается в "Собрании сведений", цз.14, с указанием разночтений по двум другим источникам. Места, имеющие разночтения, подчеркнуты и обозначены буквами русского алфавита, разночтения приведены в сноске 19. Слова, заключенные-в скобки, принадлежат переводчику.

"Гунавриддхи ( Gunavrddhi), человек из Центральной Тяньчжу (Индии). В нежные годы, следуя за своим наставником на Пути Будды, стал служить наставнику в законе Большой Колесницы (Махаяны) Сангхасене (Sanghasena) из Тяньчжу. Умный, с цепкой памятью, Тунавриддхи усердствовал в изучении наизусть и мог произнести сверх ста тысяч слов сутр Большой и Малой Колесниц (Хинаяны и Махаяны). Еще изучал внешниед (небуддийские) сочинения и постиг учение /о силах/ инь и ян. В более поздние времена встречался с гадателями и во множестве перенимал их опыт, поэтому его слава мага-даоса была слышна в Западном Крае. В начале годов Цзянь-юань (479) прибыл в столицу и остановился в обители Бай-шали . Взяв в руки посох настоятеля, строго поддерживал благочиние среди своих последователей. Ваны, гуны и другая знать наперебой слали /ему/ приглашения. Первоначально Сангхасена в стране Тяньчжу, выписав и собрав /воедино/ из сутр двенадцати разделов и в Сутрапитаке главнейшие притчи, составил сочинение в целом из ста историй, чтобы наставлять вновь вступающих в учение. Гунавриддхи произносил их все наизусть вместе с поучениями, поясняющими их смысл, а к десятому году правления под девизом Юн-мин (492), осенью, перевел на язык Ци (китайский), всего в десяти цзюанях
(свитках) под названием "Сутра ста притч". Кроме того, перевел сутры" "Судатта-чжанчжэ" и "Двенадцать видов судеб", каждая по одной цзюани. После годов Да-мин (457-464) переводы сутр прекратились, и его деятельность по распространению в мире драгоценности Закона заслужила всеобщее одобрение. Как человек, Гунавриддхи имел обширнейшие познания, был добр в общении, усерден в следовании Пути Будды, даже по ночам не ленился, и потому толпы людей из иноземных общин-сангха приходили к нему за десять тысяч ли. Купцы из Южных морей все служили его школе, являясь к нему с дарами в течение всего года беспрерывно. Склонен он был к обильным накоплениям и обогащению сокровищниц, но для устроения дел Закона, а не для самого себя. В Цзянье (нынешний Нанкин, тогда — столица династий Ци и Лян), на берегу реки Хуай, построил обитель Чжэнгуань с двухъярусной надвратной башней и скромно украшенными палатами и кельями. В воспитании учеников и в обращении людей в Закон Будды заслуги его очень велики. Во втором году Чжун-син, зимой (конец 502 или начало 503), умер.

Записи в других сочинениях биобиблиографического характера повторяют сказанное в приведенной биографии.
Кроме биографии Гунавриддхи в "Собраниях сведений" мы обнаруживаем некоторые дополнительные данные. В цзюани 9 этого сочинения, в разделе "Предисловия к переводам сутр", имеется подраздел, в который входят две небольшие заметки, касающиеся "Сутры ста притч". Автором первой из них является некий Кан Фасуй, никаких биографических сведений о нем не обнаружено), и
озаглавлена она "Предисловие к сутре притч".

В ней сказано следующее.

"Сутра притч (т.е. "Сутра ста притч") — это рассказы, содержащие в себе четыре вида средств-пояснений. Они были рассказаны по случаю Жулаем (Татхагатой) и разъясняют важнейшие поучения безбрежного Закона с помощью соотнесения их с обыденными вещами, которые потом относятся к определенному роду понятий, после чего совершается поворот к пониманию основ Закона. Так объясняются добро и зло, промахи и удачи, должное и воздаяние. Все это нужно для пробуждения мыслей о том, как избегнуть трех дорог греха. Сегодня на сто тысяч притч, сказанных Буддой, часто не записано даже одной, но в записанных его поучениях можно найти повторения притчу, сказанных в разное время. Ныне эти истории заново собраны в одну книгу, составившую десять цзюаней. Все рассказы от начала до конца представлены в виде отдельных отрывков. Так легче воспринимать их, не испытывая в сердце сомнений. Хотелось бы, чтобы мудрые наставники обрели в этих рассказах средство, получив которое можно навеки подняться в дворцы счастья для заложения основ грядущего".

Кан Фа-суй, как можно видеть, не сомневается, что притчи, собранные в "Сутре ста притч", освящены авторитетом самого Будды. Во всяком случае, его слова свидетельствуют, сколь важно было место, занятое в то время интересующим нас произведением в буддийской проповеди. Что речь идет именно о "Сутре ста притч", ясно из следующей за предисловием заметки неизвестного автора, названной "Запись о переводе той же сутры" и относящейся явно к "Сутре ста притч", а не к какому-либо другому произведению этого рода.

"В десятый год "под девизом/ Юн-мин, в девятую луну, десятый день (16 октября 492г.), наставник в законе Гу-навриддхи из Тяньчжу (Индии) перевел притчи, выписанные из сутр по двенадцати разделам Хранилища сутр (Сутрапи-таки) и собранные в одну книгу, "состоящую из ста историй. Наставник из Тяньчжу Сангхасена собрал их и,
распространяя учение Большой Колесницы (Махаяны) среди вновь вступивших на путь учения, составил и рассказывал эту сутру".

Все приведенные выше сведения позволяют нам в общих чертах представить историю создания разбираемого сочинения. Отобрал притчи и составил из них книгу наставник-индиец Сангхасена. Его ученик Гунавриддхи, прибывший в Китай в 479г., перевел ее на китайский язык и записал в 492 г. Биография Гунавриддхи донесла до нас имя его учителя, о котором больше ничего не известно. О Гунавриддхи сказано, что он был "из людей Центральной Индии", но не говорится, что он был рожден в Центральной Индии. Сходную помету мы находим в биографиях многих других деятелей китайского буддизма. Так, о Кумарадживе тоже говорится, что он "из людей Тяньчжу (Индии)", но далее рассказывается о том, что он родился в Центральной Азии (Куча) и что деятельность его началась в этом районе.

Отметим еще один факт из биографии Гунавриддхи. Согласно его жизнеописанию, он, будучи учеником Сангхасены, изучал также и другие учения, в частности прославился как знаток даосской магии и гаданий, в основу которых было положено понятие о противоположности инь и ян, темного и светлого начал вселенной. (На утверждении этой противоположности строилось учение позднего даосизма.) Нечто подобное мы находим в биографии Кумарадживы. Знакомство Гунавриддхи с даосизмом и даосской магией заставляет думать, что он с молодых лет был связан с китайскими традициями и что молодость его прошла не в Индии, а по крайней мере в Центральной Азии и, возможно, в областях, близких к Китаю. А если так, то он, видимо, мог знать короткие рассказы о чудесах, которые в китайской литературе в это время явились художественным отражением представлений позднего даосизма и его идей. Может быть даже, что наставник Сангхасена обучал его в тех же местах: переселение многих буддийских деятелей из Индии в Центральную Азию и Китай — новые центры буддизма — есть неоднократно засвидетельствованный в источниках исторический факт.

Наконец, названия палат в обители Чжэнгуань, основанной Гунавриддхи, а именно Шоугуан (палата Света долголетия) и Чжаньюнь (павильон Предсказаний по облакам) — названия, засвидетельствованные в "Жизнеописаниях", — явно даосского, а не буддийского характера. Они подтверждают тот факт, что и в Китае, став уже известным проповедником буддизма, Гунавриддхи по-прежнему оставался в известной степени связанным с даосской традицией.

Из трех переводов, выполненных согласно биографическим сведениям Гунавриддхи, до нашего времени дошло два: "Сутра ста притч" и "Сутра о домохозяине Судатте . Что же касается третьего перевода — "Сутры о двенадцати видах судеб", — то он давно утерян. Есть другой, более древний перевод, сделанный в конце II или начале III в. Чжи Цянем. Этот перевод носит то же название и включается в современный свод китайской Трипитаки.

Причина столь ранней утраты одного из переводов Гунавриддхи, возможно, заключается в том, что он, обладая, как сказано в его биографии, "цепкой памятью", не все свои переводы записал. В течение тринадцати лет (с 479г., когда он поселился в столице тогдашнего Китая Цзянье, до 492г., когда был записан его перевод "Сутры ста притч") Гунавриддхи вел устную проповедь. Это, в свою очередь, не могло не повлиять на его рассказы по части приспособления их к вкусам китайских слушателей. Рассказы "Сутры ста притч", как можно думать, все имели свой прототип в виде вставных притч в более ранних произведениях. Однако нам удалось отождествить их только в трех случаях — и то с притчами, входящими в состав иных собраний притч. Сравним эти три рассказа Гунавриддхи с параллельными более ранними записями из других сборников притч, чтобы установить, насколько они видоизменились в произведении Санг-хасены — Гунавриддхи.

"Сутра ста притч". Притча 2, Про то, как глупец собирал коровье молоко.

Некогда к глупцу должны были прийти гости.
Он решил собрать коровьего молока, намереваясь попотчевать их. И стал думать так: "Если я, начав заблаговременно, буду ежедневно надаивать, то через какое-то время молока соберется много. А вдруг не окажется места для хранения или еще: оно прокиснет? Не лучше ли сохранять его в животе самой коровы, а когда придет время принимать гостей, тогда разом все и выдоить?" Приняв такое решение, он тут же развел корову и теленка и привязал их порознь.
Прошел месяц, только тогда он устроил пир. Встретив и усадив гостей, хозяин, наконец привел корову, чтобы выдоить молоко. Но молока-то у коровы не оказалось: оно пропало. И тогда одни гости рассердились, а другие посмеялись.
С глупцом всегда бывает так: когда он хочет совершить даяние, он говорит: "Я дождусь, когда у меня чего-нибудь будет много, тогда и раздам сразу". Но не успеет такой человек собрать чего-нибудь много, как у него либо отнимут это уездные чиновники, либо пожар и наводнение, а может случиться, его ограбят или же он сам неожиданно умрет. Так и не наступит время даяний. Точь-в-точь как с тем хозяином, который собирал молоко.

* * *

"Разные притчи, собранные по всем сутрам",№ 6 (Трипитака Тайсё, IV, 532-533) .

Некогда жил один брахман. Жилище у него было бедным, и только и было у него что одна отелившаяся корова. Он доил ее и ежедневно получал один доу молока, чем и поддерживал свое существование. Вот он услыхал, как говорят, что если в пятнадцатый день месяца угостить шраманов из сангхи, то добьешься благости великого счастья.
Тут же определил больше корову не доить, а когда пройдет один месяц, собрать молоко все сразу. Надеялся получить целых три ху и использовать для подношения шраманам. Когда исполнился месяц, он пригласил отовсюду шраманов. Они все пришли в дом и уселись там. Вот брахман пошел доить корову, но выдоил всего один доу молока. Хотя корова и долго была не доена, но молока у нее оказалось мало. Все бранили брахмана: "Ты глупец! Как это ты целый месяц ни разу не доил корову и еще надеялся получить побольше!"

Люди нынешнего мира тоже таковы. Когда у них есть имущество, не могут раздать его сразу, ждут — может, поднакопится, чтобы значительно позже, собрав достаточно много, совершить /"раздачу подаяния/ . Но в воде и огне непостоянства бывает так, что вдруг и собственную жизнь становится трудно сохранить. Пусть даже все не расточится внезапно за один день, так что и удержать ничего не удастся, но ведь имущество опасно для самого себя. Оно подобно ядовитой змее и не стоит того, чтобы питать к нему пристрастие.

Сравним это вот с чем. Некогда Будда путешествовал по стране царя Прасенаджита и обнаружил в земле сокрытый клад, в котором было полно драгоценностей. Будда сказал Ананде: "Видишь ли ты, что это — ядовитая змея?" Ананда сказал: "Вижу". А в это время некто, следовавший за Буддой, услыхал эти слова и решил подойти посмотреть. Увидел, что это сокровища, и пренебрег словами Будды, сочтя их за пустые узоры: ведь это на самом деле драгоценности, а он называет их ядовитой змеей! И тогда этот человек тайно собрал домочадцев и забрал сокровища.

Семья его разбогатела, Нашелся человек, сказавший царю, что добытый клад не передан властям. Царь велел схватить нашедшего. Тот клялся, что все уже сдал, но царь никак не верил и все умножал способы пытки. /Бедняга/ испытал яды всех страданий, но так ничего и не сказал. Царь разгневался и хотел покарать семь колен его рода. Когда его повезли на казнь, царь послал человека разведать, что тот будет говорить по дороге. /Осужденный/ сказал: "Будда говорил верно, это действительно ядовитая змея, а я не верил. Теперь из-за этой ядовитой змеи мне некуда податься. Если бы я был погублен ядовитой змеей, то только сам. А тут я погубил все семь колен. Все в самом деле так, как сказал /Будда/". Посланный все вышеизложенное рассказал царю. Услыхав эти слова, царь велел вернуть /"осужденного/ и сказал этому человеку так: "Будда — человек великих добродетелей, а ты должен /всегда/ помнить, что сказал Будда". На радостях царь вернул ему сокровища и отпустил его на свободу.

Так вспомнивший слова Будды за это избавлен был от смертной опасности. Вот почему слова Будды нельзя не запечатлевать в душе и в сердце.

* * *

Несмотря на некоторую китаизацию (в переводной притче упоминаются китайские меры доу и ху, а не исходные индийские), притча в "Разных притчах", переведенных Кумарад-живой, сохраняет первоначальный облик индийского сочинения, вплоть до соединения в цепочку ("гирлянду") двух сюжетов. Значительная обработка этой притчи у Гунавриддхи не вызывает сомнений. Удалены многие второстепенные детали: сколько хозяин надаивал ежедневно, кто были его гости, кто был он сам, слова гостей после несостоявшегося угощения. В то же время добавлены конкретные бытовые подробности: хозяин боится, что молоко скиснет, отделяет корову от теленка, молоко у недоеной коровы пропадает (кстати, введение двух последних деталей объясняет разницу в результатах "накопления молока" в двух редакциях притчи. Если теленок не отделен от коровы, то при дойке получают обычное количество молока — так и происходит в "Разных притчах". Если же корову от теленка отделить и не доить ее, то молоко пропадет, как в "Сутре разных притч"). Многоплановая дидактическая концовка сведена к простой сентенции.

Притча 54. Про то, как хвост и голова змеи спорили между собой, кому быть впереди.

Представим себе какую-то змею. Ее хвост говорит голове: "Я должен быть впереди". Голова отвечает хвосту: "Всегда я бываю впереди . Почему же вдруг будет иначе?" В результате впереди оказалась голова. Хвост же обвился вокруг дерева, и голова не могла двинуться вперед.
"Тогда она пустила вперед хвост. Змея тут же свалилась в огненную яму там и сгорела.

С учениками и наставником иногда случается то же самое. Ученики говорят: "Наставник уже стар, а все еще впереди. Вожаками должны быть мы, молодые". Однако такие молодые не придерживаются установленных правил, во многом их нарушают и поэтому увлекают друг друга в подземную тюрьму для грешных душ.

* * *

"Сутра разных притч" Дао-люэ , № 26а (Трипитака Тайсе , IV, 528).

Некогда жила змея, голова и хвост которой все время спорили между собою.
Голова говорит хвосту: "Меня должно считать старшей". Хвост отвечает голове : "Я тоже достоин быть старшим". Голова, говорит: "У меня есть уши, чтобы слушать, глаза, чтобы смотреть, рот, чтобы есть, при движении я впереди остального /тела/ — вот почему меня должно считать старшей . А ты не имеешь таких достоинств, тебя нельзя считать старшим". Хвост говорит: "Если я позволю тебе двигаться, то ты сможешь двигаться. А что, если я трижды обмотаюсь вокруг дерева?" И три дня не отпускал. Голова не смогла двигаться в поисках пищи и чуть не умерла от голода. Она сказала хвосту: "Ты можешь отпустить меня, я признаю тебя старшим".
Хвост, услыхав эти слова , тут же отцепился от дерева. Голова снова говорит хвосту: "Раз ты признан старшим, посмотрим, как ты пойдешь первым". Хвост пошел впереди, но не сделал и нескольких шагов, как свалился в огненную яму, и змея погибла в огне.
Вот с чем можно это сравнить. В некоей сангхе был умный и высокодобродетельный глава, который искусен был в определении правил поведения. Под его рукой был младший монах, не желавший ему подчиняться. И как глава сангхи ни старался, он не мог его урезонить. Тогда глава сказал монаху так: "Можешь делать что вздумается". И тот, не имея направляющей помощи в своих делах, все время впадал в беззаконие.
Сравните же это с той змеей, которая свалилась в огненную яму.

* * *

В "Сутре ста притч" притча и мораль значительно сокращены, главным образом за счет дискуссии головы и хвоста. Длинный диалог заменен действием. В морали укорочено сравнительно подробное описание ситуации "учитель — ученики".

Притча 57. Про то, как некто пнул знатного человека ногой в лицо.

Некогда жил-был знатный человек. Приближенные старались заслужить его благосклонность, и все перед ним пресмыкались. Знатный человек плюнет — слуги и приближенные ногой разотрут.
А вот один глупец не успевал растирать. Тогда он подумал: "Когда плевок падает на землю, то все кидаются, его растирать. Значит, я смогу растереть плевок раньше всех, если сделаю это, когда тот еще только соберется плюнуть". В это время знатный человек кашлянул и хотел сплюнуть. Тут глупец поднял ногу и пнул того в рот: он разорвал знатному человеку губу и выбил зубы. Тот спросил глупца: "Ты зачем пнул меня в рот?" Глупец ответил: "Когда ты плюешь и плевок падает на землю, то его растирают окружающие льстецы. Я же, как ни хотел растереть, всякий раз не поспевал. Поэтому, когда плевок собирался отделиться от рта, я поднял ногу, чтобы успеть первым его растереть и тем добиться твоего расположения".
Всему свое время. Если время еще не пришло, то, сколько ни старайся, напротив , получаются лишь суета и страдания. Вот почему людям этого бренного мира необходимо знать, когда время пришло, а когда — еще нет.

* * *

"Сутра разных притч" Дао-люэ , №14 (Трипитака Тайсе , IV, 525).
В одной чужой стране низкие служили знатному человеку и старались заслужить его внимание. Увидят, как знатный плюнет на землю, -спешат наперебой растереть его плевок.Так вот. Один из этих людей был недостаточно проверен, и хотя и стремился растереть плевок, но все никак не поспевал.
Через некоторое время он увидел, что знатный собирается плюнуть. И едва тот вытянул губы, он тут же пнул его ногой в лицо. Знатный спросил: "Это что, бунт? Ты зачем пнул меня в лицо?" Низкий человек отвечал: "Я с добрыми намерениями, бунтовать не хотел". Знатный спросил: "Если ты не хотел бунтовать, зачем же тебе это надо?" Низкий ответил: "Когда вы плюете, я все хочу растереть плевок. Но едва плевок выйдет из вашего рта, все бросаются к нему толпой, и я до сих пор не имел успеха. Вот почему я хотел растереть плевок еще во рту".

Если объяснения еще во рту, принцип еще не ясен для всех. Отсюда и возникают затруднения. Это совершенно то же, что растирать плевок, когда он еще во рту.

* * *

В "Сутре ста притч" видоизменен диалог между хозяином и прихлебателем, мотивирован поступок прихлебателя через добавление довольно пространных (по размерам притчи) его размышлений. Что же до дидактической концовки, то она вообще заменена на другую и сводится к пословице "Всему свое время".

Таким образом, во всех трех случаях, дающих нам материал для выводов, мы имеем дело со значительной авторской обработкой притч в интересующем нас сочинении. Рассказы, как правило, становятся более краткими, прямолинейными по изложению событий. В то же время поступки персонажей более точно мотивируются и детали приобретают большую бытовую достоверность. К характеристике дидактических концовок в "Сутре ста притч" мы еще вернемся. Обнаруженные нами изменения сближают притчу Гунавриддхи с китайским коротким рассказом и отдаляют ее от притчи в буддийских переводных сочинениях. Сравнение, следовательно, дает основание считать Гунавриддхи автором-обработчиком "Сутры ста притч", какова бы ни была предыстория текста до него (впрочем, эта предыстория по ныне имеющимся материалам невосстановима).
Дошло ли до нас это сочинение в первоначальном виде, или же оно было искажено при позднейших переписках? В ранних каталогах (включая "Хронологию трех драгоценностей") записано, что сутра эта состоит из десяти или же из пяти цзюаней (свитков). В "Каталоге годов Кай-юань" указано, что в сутре четыре цзюани, но к этому добавлено следующее замечание: "Иногда пять цзюаней… Каталог Сэн-ю (т.е. "Собрание сведений". — Л.М.) говорит, что перевод состоит из десяти цзюаней, однако в этом варианте из четырех цзюаней есть полностью все сто историй" Добавим, что имеется еще вариант в двух цзюанях, учтенный в каталоге Нандзё (Nanjio, стб.375): автор каталога пользовался Трипитакой периода Мин (издана в 1601 г.), но и в более ранних изданиях Трипитаки в Китае, а именно в сунском 1239 г. и в юаньском 1290 г., эта сутра состоит также из двух цзюаней. В "Трипитаке Тайсё" взят за основу вариант в четырех цзюанях. Количество же притч во всех изданиях одинаково, и в текстах серьезных разночтений нет: они ограничиваются вариантами отдельных иероглифов. Этого же рода разночтения, не изменяющие смысла не только текста в целом, но даже смысла отдельных фраз или слов, мы обнаруживаем в рукописи X в. — древнейшей из известных ныне, — входящей в состав Дуньхуан-ского фонда Института востоковедения АН СССР. Различия же в количестве цзюаней объясняются тем, что длина цзюани (свитка) в разное время менялась и в IV-Увв. свиток был в 2-3 раза короче, чем в период Тан. После же изобретения книгопечатания слово "цзюань" вообще перестало обозначать "свиток", а стало номенклатурной книжной единицей, обычно составлявшей половину тетради-бэни, из которых образовывались многотомные китайские издания. Этим объясняется, что в печатных изданиях периодов Сун,Юань и Мин "Сутра ста притч"', занимающая в каждом по одной тетради, состоит из двух цзюаней. Точных сведений о том, где в тексте проходило деление сутры на пять и на десять цзюаней, до нас не дошло, что же касается вариантов в две и четыре цзюани, то они сопоставлены в "Трипитаке Тайсё" и разночтений по тексту в них практически нет.

Несколько слов о названии сутры. Существует три варианта ее китайского заглавия: основное, общеупотребительное — "Сутра ста притч", более развернутый вариант, переводимый так же "Сутра, где собрано сто притч". Который из трех вариантов является первоначальным, у нас нет возможности установить. Важно, что все три варианта означают одно и то же. Не должно смущать то обстоятельство, что притч на самом деле 98. Можно, конечно, для получения точного числа добавить введение и заключение, обрамляющие сутру. Но в такой операции нет никакой надобности, ибо числа "сто", "тысяча", "десять тысяч" в китайском языке постоянно употребляются для приближенного, а не точного счета. Так, в "Книгу песен" (Ши-цзин) включено 305 песен, но называют ее всегда "книгой из 300 песен".

Имеются попытки реконструировать первоначальное санскритское название сутры. Японские исследователи и переводчики сутры на японский язык Аканума Тидзэн и Нисио Миякоо возводят ее название к санскритскому Upama-jata-ka. Отнесение же ее к разряду авадан они считают результатом смешения в китайском переводе понятий upama (собственно "притча") и "авадана", которые одинаково переводятся как пиюй. Признавая правильность наблюдений Аканума и Нисио, отметим, однако, что они скорее указывают на два возможных прототипа китайского слова пиюй в переводах с санскрита, чем действительно реконструируют первоначальное название. Нандзё пытался получить исходное заглавие сутры путем обратного перевода на санскрит: Satavadana-sutra.

Для нас представляются фактом, решающим вопрос, завершающие слова "Сутры ста притч", гласящие: "Конец "Гирлянды цветов глупости", созданной высокочтимым Санг-хасеной". Аканума и Нисио замечают, что "автор еще эту "Сутру ста притч" называет "Гирляндой цветов невероятной глупости". Но ни они, ни Нандзё не пытаются привлечь сказанное в этой фразе для реконструкции. Мы не беремся
произвести эту операцию, но заметим, что таковы обычные концовки индийских сочинений или их частей, в которые по стереотипу индийской литературы включается название сочинения или его части32. Поэтому естественно было бы считать "Гирлянду цветов глупости" первоначальным названием разбираемого произведения, а заголовок "Сутра ста притч" полагать названием обработки, произведенной Гу-навриддхи, причем этот обиходный заголовок по типу своему является китайским, а не индийским и приспособлен к вкусам и привычкам китайского читателя.

3."СУТРА СТА ПРИТЧ" КАК ПАМЯТНИК КИТАЙСКОЙ ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

По своему составу "Сутра ста притч" отличается от всех остальных сочинений этого разряда своего рода упорядоченностью. В других сутрах притч есть сюжеты слабо оформленные или даже почти не оформленные, рыхлые по своей фактуре вроде приводившейся выше притчи о перерождении и встрече после нового рождения двух братьев-шраманов. Объясняется это тем, что первоначально притчи в буддийских сочинениях самостоятельного значения не имели, а были вкраплениями в более обширное повествование. В"Сутре ста притч" все притчи носят ярко выраженный анекдотический или юмористический характер и каждая из них представляет собой законченный односюжетный рассказ. Строятся они в большинстве своем по одному типу, и в них обычно легко выделяются звенья: завязка, поворот темы и развязка. После рассказа следует морализующая концовка, также имеющая стандарт построения, о чем мы будем говорить ниже. А сейчас покажем, как строится сам рассказ. Возьмем для этого наудачу несколько притч.

Притча 1. Про то, как глупец ел соль

Завязка
Однажды глупец попал в дом какого-то человека. Хозяин стал потчевать его. Но еда. была пресной и безвкусной. Поняв это, хозяин добавил соли.
Поворот темы
Когда соли стало по вкусу, глупец про себя подумал: "Значит, все дело в соли! Если от одной щепотки стало так вкусно, то каково же будет, если положить побольше!"
Развязка
Дурак есть дурак: он тут же принялся есть одну соль. Проглотил и, вместо того чтобы усладить вкус, напротив, заставил его страдать.

Притча 6. Про то, как у одного человека умер сын, а он захотел оставить труп в доме

Завязка
Некогда у одного глупца росло семеро сыновей. Но вот один из семерых безвременно умер. Когда глупец увидел, что сын мертв, он решил было, что оставит труп в доме, а сам уйдет из дома.
Поворот темы
Соседи, узнав об этом, сказали ему: "Пути живых и мертвых расходятся: ты бы поскорее обрядил /покойника/ и похоронил его в отдаленном месте. Зачем же оставлять /"в доме труп/, а самому уходить?"
Развязка
Выслушав это, глупец про себя подумал: "Если никак нельзя его оставить, а обязательно нужно хоронить, то лучше убить еще одного сына: нести на коромысле с двух сторон гораздо удобнее". И он без промедления убил второго сына и понес /оба трупа/. Похоронил он их далеко, в пустынном месте. Видевшие это громко хохотали и удивлялись столь невиданному случаю.

Притча 58. Про то, как два брата делили наследство

Завязка
Некогда в государстве Малла жил-был один кшатрия. Он тяжело заболел и точно знал, что умрет. Двум своим сыновьям он наказал: "После моей смерти поделите наследство справедливо".

Поворот темы
Следуя наставлению, сыновья после смерти отца поделили состояние на две части. Но старший брат сказал младшему, что доли у них неравные.

Развязка
Тут какой-то глупый старик предложил: "Давайте я вас научу, как сделать, чтобы все было поровну: каждую из имеющихся у вас вещей надо разломать надвое". "Как разломать?" — "Одежду разрезать посредине на две части, деревянные плошки и кувшины расколоть пополам, глиняные жбаны и горшки тоже расколоть пополам. И монеты разломать надвое. Точно таким же образом поступить со всеми остальными вещами: разделить каждую на две части". Такой способ дележа имущества был осмеян всеми.

 

По той же схеме строятся и три приведенные ранее притчи. Для наглядности мы и их разделили на такие же три части каждую, причем пеервая часть является завязкой, вторая — поворотом темы, а третья — развязкой. Строгость построения притч в "Сутре ста притч" и превращает их из наставляющих, морализующих отрывков, включенных в более обширные повествования „ в самостоятельные художественные произведения с законченной фабулой, где развязка рассчитана на неожиданный эффект. Этой цели — неожиданности -служат, по-видимому, и многие из тех изменений, которые произошли в сюжетах "Сутры ста притч" по сравнению с источниками ее рассказов. Так, в притче 2 удалена фраза, заранее подсказывающая результат "Надеялся получить целых три ху и использовать для подношения шраманам". Сокращение диалога головы и хвоста змеи в притче 54 служит той же цели.

Так построены, за редкими исключениями (притчи 23 , 65 , 83 и др.), почти все рассказы, входящие в книгу Сангхасены — Гунавриддхи. Каждый рассказ — это искусно построенная крошечная новелла. Завязка сообщает о каком-нибудь обычном житейском случае: хозяин угощает гостя и для вкуса добавляет в пищу соль, У человека умер сын; отец, умирая, завещает разделить наследство по справедливости. Поворот темы показывает, что случилось после этого: глупец решает, что весь вкус в соли; соседи советуют похоронить покойника; сыновья сомневаются в справедливости дележа — пока еще ничего необычного не происходит. Вся суть рассказа заключена в развязке, ибо вывод из происшествия и продиктованные этим выводом действия настолько не вяжутся между собой, результаты настолько нелепы и неожиданны, до такой степени противоречат здравому смыслу, что не могли не вызывать у слушателей — а Гунавриддхш, судя по сказанному в его биографии, был искусным; рассказчиком — взрыв смеха. В самом деле: глупец начинает есть одну соль; отец убивает второго сына, чтобы удобнее было нести трупы на коромысле; единственным способом разделить имущество поровну становится его уничтожение — все это несуразно и смешно. И мы можем поверить утверждению биографии Гунавриддхи, что ваны, гуны и более низкие по положению наперебой слали ему приглашения". Нужно заметить, что юмористическая новелла как жанр в это время еще не родилась и притчи Гунавриддхи, исполнявшиеся изустно, а потом записанные, явились в этом смысле совершенно новым словом в китайской литературе того периода.

Вторым нововведением "Сутры ста притч" было ее необычное для сборников коротких рассказов того времени, занявших, как мы уже говорили, видное положение в литературе эпохи Лю-чао, тематическое единство. Другие сборники буддийских притч, а также и собрания китайских коротких рассказов лишены объединяющей темы и составлены скорее по принципу отбора сюжетных повествований вообще. Если же с этой точки зрения взглянуть на "Сутру ста притч", то в ней решительно преобладают — рассказы о глупцах. В сорока одной притче герои их прямо названы глупцами — и их поступки такой характеристике вполне соответствуют. Еще в шести случаях ведущие персонажи, поименованные "некими людьми" или "кем-то", совершают глупейшие поступки, и от замены этих слов на "глупцы" ничего не изменилось бы в сути рассказа. В остальных рассказах и притчах действуют брахманы, купцы, правители, женщины, воры и разбойники, придворные, лекари, отшельники и их ученики, супружеские пары — вплоть до различных животных (лиса, обезьяна, голуби). И все персонажи совершают глупые поступки, не согласующиеся с тем, что полагается делать в таких случаях, и приводящие к нелепым, смехотворным результатам. Только немногие притчи (мы насчитали таких притч три) стоят несколько особняком. Из них притча 65 отличается от остальных сказочным сюжетом, напоминающим сказку о храбром портном. В ней трусливый человек, не отличающийся никакими особенными достоинствами, благодаря глупому стечению обстоятельств предстает перед окружающими как небывалый храбрец. В притче 81 герой ее просто не разобрался, в чем дело, его же глупость здесь ни при чем. В притче 52 царь сам по себе не глуп, но глупы оказываются музыканты, не сумевшие предусмотреть хитрый ход царя.
Единство содержания книги укрепляет нашу уверенность в том, что первоначальным названием сочинения, получившего в Китае название "Сутра ста притч", было "Гирлянда цветов глупости", как это сказано в заключительной ее фразе.
Сангхасена и Гунавриддхи не были бы буддийскими проповедниками и "Сутра ста притч" не была бы сутрой, если бы в книге были только рассказы о нелепостях и глупости, без буддийской дидактики. При рассмотрении сюжетов мы намеренно опустили дидактические, морализующие части притч. Теперь нужно к ним вернуться.

В биографии Гунавриддхи в "Собрании сведений" говорится о нем как о весьма популярном буддийском проповеднике. В "Каталоге годов Кай-юань" добавлена фраза, свидетельствующая, что его проповеди приносили его обители не только моральное удовлетворение, но и реальный доход. "Любил он копить ценности, — говорится там, — но не для себя, а для утверждения служения Закону Будды". Деятельность его, таким образом, направлена была на распространение буддизма и укрепление позиций этого учения. Поэтому естественным представляется, что каждая притча сопровождается моральным выводом. Дидактические концовки были уже в первоначальной редакции Сангхасены, и в заключительных стихах сутры есть на это прямое указание:

Чтобы составить все эти рассужденья,
Вместе собрал я эти смешные рассказы. В многих из них — нарушение здравого смысла,
Должно ль так делать, увидишь в конце, в поученьях
………
Если ты мудр, то, истинный смысл восприняв, Смех и забавы ты тотчас же должен отбросить.

То, что эти строки принадлежат Сангхасене, вряд ли может быть оспорено. При устной передаче именно стихи подвергаются наименьшим искажениям. Сама фактура этих стихов совпадает с таковой в тех стихах, которые можно обнаружить во многих переводах сутр на китайский язык. Стихи в сутрах резко отличаются от оригинальных китайских стихов, и в "Сутре ста притч" незаметно, чтобы ее стихотворные части (кроме конца сутры стихами изложена мораль в трех притчах: 59,60 и 90-й) в каких бы то ни было отношениях сближались с непереводной китайской поэзией .

Насколько Гунавриддхи изменил морализующие концовки исходного текста, можно видеть из приведенного выше сравнения притч "Сутры ста притч" с рассказами других собраний притч. Обратим внимание на некоторые'детали. В приводившейся выше притче, параллельной притче 2 , мораль гласит (берем только ту часть ее, которой есть соответствие в рассматриваемом здесь произведении) : "Но в воде и огне непостоянства бывает так, что вдруг и собственную жизнь становится трудно сохранить. Пусть даже все не расточится внезапно за один день, так что и удержать ничего не удастся, но ведь имущество опасно для самого себя. Оно подобно ядовитой змее и не стоит того, чтобы питать к нему пристрастие". Наставление, как видим, достаточно абстрактное и не содержит в себе ничего, кроме общего положения о том, что богатство есть лишь суета сует этого бренного мира.

В притче Гунавриддхи сказано как будто о том же, но в совершенно иной форме: "Но не успеет такой человек собрать чего-нибудь много, как у него либо отнимут это уездные чиновники, либо пожар и наводнение, а может случиться, его ограбят или же он сам неожиданно умрет. Так и не наступит время даяний". Абстрактное положение о бесполезности и даже вреде накопления заменено вполне конкретным призывом к подаянию (которое в конкретной практике всегда мыслится как подаяние или пожертвование святой обители) , а общее слово "расточится" заменено столь же конкретным указанием, от чего имущество может погибнуть. Особенно интересны слова об уездных чиновниках, подчеркнутые нами. Эти чиновники, ведавшие сбором налогов, были для рядового китайца самым ненавистным звеном административного аппарата. Обличительные выпады против них рассыпаны по всем произведениям китайской простонародной литературы. Появление уездных чиновников в "Сутре ста притч" показывает, что Гунавриддхи в своей проповеди учитывал массовые настроения слушателей-китайцев.
В притче, параллельной притче 54 , находим следующую сентенцию, относящуюся к ученику, возгордившемуся перед учителем: "…не имея направляющей помощи в своих делах, все время впадал в беззаконие". Опять говорится в общей форме о "беззаконии", т.е. о нарушениях буддийского устава. Гунавриддхи прибегает к иной концовке. Он указывает конкретно, какие кары грозят нарушившим устав: отказавшиеся от учителя ученики "увлекают друг друга в подземную тюрьму для грешных душ".
Сходным образом изменилась и дидактическая концовка в притче 57. Вместо отвлеченного рассуждения: "Если объяснения еще во рту (т.е. не высказаны.), принцип еще не ясен для всех. Отсюда и возникают затруднения" — у Гунавриддхи совет, основанный на пословице, смысл которой знают все: "Всему свое время… людям этого бренного мира необходимо знать, когда время пришло, а когда — еще нет".

На основании этих сопоставлений мы можем утверждать, что не только фабульная сторона притч подвергалась изменениям в редакции Гунавриддхи. Мораль в притчах тоже перерабатывалась применительно к китайским вкусам и привычкам, ибо давно замечено, что китайцы стремятся к более конкретным сравнениям и сопоставлениям и к более практическим выводам, чем индийцы, для которых обычнее абстрактное осмысление вопросов. Эту склонность к конкретности и практицизму нельзя заметить в других сборниках притч, которые,насколько можно судить по их особенностям и сохранившимся скудным историческим сведениям, в отличие от "Сутры ста притч" были записаны сразу же после отбора материала и соединения его в рамках одного сочинения. У нас нет оснований полагать, что первоначальная редакция Сангхасены в этом отношении разнилась с другими произведениями того же разряда. Наоборот, если мы обратимся к сохранившимся стихотворным концовкам (согласно нашему тезису, они должны в наибольшей мере соответствовать первоначальному виду наставительных концовок) , то увидим, что их содержание больше напоминает абстрагирующую индийскую мораль.

В то же время приспособление сутры к вкусам китайской публики отнюдь не привело к сколько-нибудь заметной смене образной их системы и упоминаемых реалий на китайские. До этого Гунавриддхи не дошел: новая система, соединяющая индийско-буддийские и собственно китайские идеи и образы, часто в самом неожиданном виде, появляется в апокрифах периода Тан и находит свое полное развитие в бяньвэнь. Но в "Сутре ста притч" глупец идет к реке Инд (притча 5); появляется "инородец, живущий в горах" (притча 8), — в Китае это был бы скорее степняк; героем рассказа является брахман (притча 11); отправляющиеся за море купцы идут сначала через пустыню (притча 14) — Китай же отделен пустыней не от моря, а от континентальных областей; человек прибывает в Государства Льва, т.е. на Цейлон (притча 19) и т.п. Лишь очень редко встречаются детали китайского быта. Так, в притче 12 огонь раздувают веером (как это делали в Китае). Если даже в фабульных частях притч почти не попадается китайских реалий, то в дидактических частях их обнаружить вообще невозможно.
Из всего сказанного мы можем сделать вывод, что произведение Сангхасены — Гунавриддхи, утвердившись на китайской почве, испытало влияние непереводной китайской повествовательной литературы со стороны композиции притч, получив более строгую организацию. Кроме того, наставления, которыми кончаются притчи, стали более конкретными, более практическими. В то же время притчи, включенные в сутру, не потеряли еще своей прямой связи с индийскими источниками и сохраняют реалии и образы индийские, не подменяя их в целом соответствующими китайскими, как это зачастую наблюдается в более поздних, относящихся к концу I тысячелетия н.э. произведениях жанра бяньвэнь. В "Сутре ста притч" сделан только первый, достаточно робкий шаг в эту сторону. Понадобилось еще полтысячелетия, чтобы эта тенденция нашла свое полное развитие. Такая замедленность, постепенность оформления новых направлений вообще характерна для китайской классической литературы, освоение же ею опыта переведенной индийской (в ее буддийском варианте) литературы — это частный случай в общем неторопливо текущем потоке китайской словесности.

"Сутра ста притч" предстает перед нами в обычном для сутр оформлении. Если мы возьмем любую сутру, не являющуюся апокрифической, а также значительную часть апокрифических сутр, то увидим, что начало каждой из них стандартно. Схема вводных частей такова: "Вот что я слышал (или в другом переводе: именно так я слышал). Однажды Будда находился в таком-то месте вместе с такими-то (следует перечисление людей, небожителей, демонов и других персонажей, собравшихся перед Буддой)". Такое начало является законом построения каждого произведения, якобы сказанного (или действительно сказанного) Буддой и потом записанного согласно традиции со слов того или иного ученика, запомнившего рассказ Будды. Введение этого рода носит название "шесть точных сведений", каковые заключаются в следующем.

1 . Указание на то , что это подлинные слова Будды (слова: "вот что я слышал" или "именно так я слышал") .

2. Сообщение о том, кто это слышал и с чьих слов записана впоследствии сутра (слово "я", по традиции в связи с сутрами соотносимое, как правило, с любимым учеником Будды — Анандой, который везде следовал за учителем, обладал отличной памятью. Предание считает, что он слово в слово повторил проповеди Будды, другие записали вслед за ним. И так были составлены сутры).

3. Упоминание о времени рассказа Будды ("однажды").

4. Указание на рассказчика ("Будда").

5. Описание места, где рассказывалась сутра ("находился в…" — и далее следует название города, чаще всего Вайшали или Раджагриха, и сада, дворца и т.п. в городе или возле него).

6. Перечисление слушателей (более или менее обширный список тех, кто пришел на собор).

После "шести точных сведений" следует вопрос или серия вопросов, обращенных кем-нибудь из слушателей к Будде, и ответ или серия ответов Будды. Завершаются вопросы и ответы переходом к тексту собственно сутры, предваряемой словами Будды: "Если вы желаете глубже постигнуть смысл мною сказанного, то послушайте сутру под таким-то названием". Тем самым вступление как бы удостоверяет, что мы имеем дело с подлинным рассказом Будды.
Про "Сутру ста притч" известно — как из биографии Гунавриддхи, так и из заключительной фразы самой сутры ("…созданная высокочтимым Сангхасеной"), —что традиция вовсе не приписывает составление произведения Будде и совсем не утверждает, будто Будда Шакьямуни когда-нибудь или где-нибудь рассказывал ее в сводном виде. И все-таки мы обнаруживаем в этом собрании притч вступление, полностью аналогичное тем, которые бытуют в канонических сутрах:
"Вот что я слышал. Однажды Будда находился в городе Жилище Правителя, в бамбуковой роще Цяофэн, вместе с великими бхикшу, бодхисаттвами-махасаттвами и с восемью видами /небожителей и драконов./ — всего было тридцать шесть тысяч человек".

Потом следует серия вопросов пятисот брахмачаринов —
последователей "внешних учений". Ответив весьма кратко на эти вопросы и подведя слушателей своими ответами к понятию нирваны, Будда делает их своими последователями. Потом Будда заявляет: "Слушайте внимательно. Сейчас я вам подробно изложу все притчи".

Примечательно, что вступление к "Сутре ста притч" находится в полном противоречии с тем, что мы знаем о действительной истории этой книги. Почему это случилось? Мы полагаем, что первоначально в сборнике Сангхасены такого вступления не было. Он, как видно из заключительных стихов и завершающей фразы, своей роли автора-составителя и не скрывал. Нелишне будет также обратить внимание на отсутствие подобных вступлений в остальных сборниках притч, имеющих, как мы знаем, иную творческую историю. Однако в процессе рассказывания сутры Гунавриддхи, как можно думать, должен был свидетельствовать перед слушателями истинность высказываемых им сентенций -хотя бы утверждением, что все рассказываемое берет начало в подлинной проповеди Будды. Но при внимательном прочтении вопросов и ответов можно обнаружить во вступлении, в заключительных репликах Будды сходство с одним очень известным отрывком из знаменитого даосского сочинения Чжуан цзы. Брахмачарины возражают Будде, что раз он еще не в нирване , то он и не может утверждать что-либо о нирване. Будда напоминает им, что они тоже еще не испытали смерти, но знают, что смерть — это страдание. Этот ответ оказывается решающим в обращении брахмачаринов на путь истинный. Для сравнения приведем соответствующее место из Чжуан цзы (конец главы семнадцатой).

"Однажды Чжуан цзы вместе с Хуэй цзы прогуливался по мосту над рекой Хао. Чжуан цзы сказал:
— Рыбы выплыли, чтобы порезвиться на свободе, и этому рыбы радуются .
Хуэй цзы возразил:
— Но ведь вы — не рыба. Откуда же вы знаете, чему рады рыбы?
На это Чжуан цзы ответил:
— Но ведь вы — не я. Откуда же вы знаете, что я не знаю, чему рады рыбы?".

Такое совпадение приема вряд ли случайно, особенно если вспомнить, что Гунавриддхи , согласно данным его биографии, занимался в молодости даосской практикой и, следовательно, должен был знать Чкуан цзы— одно из основных произведений даосского толка. Можно также показать, что и последовательность вопросов, которые брахмачарины в "Сутре ста притч" задают Будде, и сама их тематика, и ответы Будды — все это ближе к китайской традиции, чем к проповедям Будды, как они излагаются в сутрах махаян-ской школы.

В истории буддийской литературы в Китае мы знаем целую серию произведений, которые составлены внутри страны, переводами не являются и рассчитаны на вкусы и требования китайского слушателя или читателя. Цель таких сочинений — сообщить, как относится буддизм к тем понятиям, которые в буддийском каноне не рассматриваются, но в жизни Китая чрезвычайно важны. Одним из таких понятий является сыновняя почтительность. Несмотря на местное происхождение, подобные произведения оформлены как сутры и сказанное в них приписывается Будде. По-китайски они именуются "поддельными" или "сомнительными" сутрами, в европейской же науке их обычно называют "апокрифами" или "апокрифическими сутрами". В неоднократно цитированном "Каталоге годов Кай-юань" имеется специальный раздел, посвященный "поддельным сутрам". Значит, в VI II в. факт апокрифичности ряда сутр был ясно осознан, и неудивительно, ибо большинство из апокрифов танского времени, появлявшихся в этот период в массовом количестве, преподносят смесь вульгаризированного буддизма и традиционных китайских представлений. До периода Тан дело обстоит сложнее. В ранних дотанских каталогах нет специального раздела "поддельных сутр". Это не значит, что апокрифов в то время еще не было. Однако, во-первых, само понятие апокрифа еще не осознано и выделения апокрифов как особого течения китайской литературы в буддизме еще не произошло; во-вторых, само выделение для исследователя связано с большими трудностями, так как апокрифичность произведений, которые можно отнести к этому разряду, не столь очевидна, как в танский период. Поэтому каждый раз, когда есть подозрение на апокрифичность, произведение приходится тщательно анализировать. Признаки, которые удалось выявить при рассмотрении особенностей "Сутры ста притч", позволяют уверенно отнести ее к числу апокрифов, оформившихся весьма рано.

4. ПЕРЕВОДЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ "СУТРЫ СТА ПРИТЧ"

Сочинения буддийского канона, в первую очередь сутры, давно уже привлекают к себе внимание исследователей, прежде всего как неисчерпаемый источник сюжетов. В прошлом веке известный французский ученый Станислав Жюльен отобрал значительное количество рассказов, главным образом из сутр разделов "Джатака" и "Авадана", и опубликовал свой труд "Аваданы", долгое время привлекавшийся исследователями сюжетов как весьма надежный источник. В начале XX в., через 60 лет после С.Жюльена, другой французский синолог Эдуард Шаванн продолжил дело своего предшественника, опубликовав четырехтомный свод, который полностью заместил материал, приведенный Жюльеном, и значительно его дополнил новыми, ранее не привлекавшимися сюжетами. Этот свод под названием "Пятьсот сказок и басен, выбранных из китайской Трипитаки в переводе на французский" до сих пор остается самым полным из трудов этого рода.

Нельзя не отметить плодотворность трудов обоих французских ученых в области ознакомления европейского читателя с неисчерпаемым морем буддийских сюжетов, что особенно справедливо для труда Шаванна. Они и поныне продолжают быть самыми надежными справочниками в этой области. В последние годы существенным пособием к тому же материалу (сюжетам из Трипитаки) явились индексы к китайской Трипитаке, издающиеся как справочные тома "Трипитаки Тайсё", и указатель мотивов в мировом фоль-клоре , составленный С.Томпсоном.

Ценность трудов Шаванна и Жюльена общепризнана, но они ставят своей целью представить не произведения буддийского канона, как таковые, а только те сюжеты, которые в них можно найти. Поэтому дидактические части тех или иных рассказов у них зачастую опущены, как не имеющие отношения к собственно "сюжетоведению". В результате буддийские сочинения, в частности и "Сутра ста притч", в их передаче предстают не как цельные литературные произведения, задуманные и выполненные по единому плану, а лишь как сборники басен, сказок, притч, никак между собою не связанных. Правда, Шаванн переводит также вступление и заключение сутры, а в последнем автор подчеркивает, что для него главное заключается именно в поучениях, смешные же рассказы приводятся для облегчения восприятия . Но слова заключительных стихов сутры вступают в противоречие с методом отбора у Шаванна, который вслед за Жюльеном отсекает моральные концовки как нечто побочное, второстепенное.

Кроме того, нам известно, что в конце XIX или начале XX в. к "Сутре ста притч" обращался профессор Петербургского университета А.О.Ивановский, по-видимому намереваясь использовать притчи при обучении студентов. Работу эту он не окончил, рукопись ее хранится в Архиве востоковедов при Ленинградском отделении Института востоковедения АН СССР.
Таким образом, с точки зрения европейских исследователей, "Сутра ста притч" представляла ценность главным образом как источник сюжетов. Несколько иную картину мы застаем в Японии, стране, где буддизм как философское учение и как религия широко распространен и где поэтому существенную роль для читателя играет буддийское истолкование и применение сюжетов в интересующем нас произведении. В наше время упоминавшиеся уже Аканума Тидзэн и Нисио Миякоо перевели на японский язык полный текст сутры, ничего в нем не опуская, и снабдили перевод комментарием и исследованием. Цели их издания в принципе отличаются от таковых у Жюльена и Шаванна. Серия, в которую включен их перевод, "Все сутры в переводе на язык нашей страны" предназначена прежде всего для японских буддистов. Если до новейшего времени китайский язык был непременной частью японского классического образования, то в XX в. положение переменилось и японскому читателю-буддисту стало уже недостаточным наличие китайских текстов буддийских произведений. Поэтому и было предпринято издание обширной серии переводов китайской Трипитаки на японский язык. Но уже потому, что Аканума и Нисио обращаются к читателю-буддисту, их внимание направлено не только и не столько на сюжеты, сколько на дидактические части сутры. Они, например, подсчитывают, сколько из морализующих концовок говорит о глупцах, сколько — о жителях бренного мира и т.п. Исследование их оказывается односторонним, но в ином смысле, чем у французских синологов.

Сам перевод, как и все переводы серии, информационного свойства. Это понятие в Японии носит несколько специфический характер и нуждается в пояснении. Когда японские переводчики хотят в переводе с китайского передать какое-либо произведение китайской литературы, они идут обычно путем перевода многоступенчатого. Поскольку многие (хотя далеко не все) японские читатели и сейчас в силу культурных традиций их страны и вследствие того, что китайские иероглифы всегда были и остаются весьма устойчивой частью японской орфографии, умеют читать старый китайский текст, то даже в популярных изданиях на первом месте нередко стоит неизмененный китайский оригинал. Для облегчения чтения добавлены значки (каэритэн), указывающие, в каком порядке стояли бы слова по правилам грамматики японского языка. На втором этапе тот же текст располагается без изменения входящих в него иероглифов , но уже по правилам японской грамматики и с добавлением японских грамматических формантов. Около иероглифов японской слоговой азбукой указано, как они читаются по-японски. Это дословный перевод, как правило снабженный подробным фактическим комментарием. Третий этап составляет перевод художественный, который претендует на то, чтобы ввести произведение в японскую литературу. Автор перевода отказывается здесь от сплошной китаизированной лексики, и многие слова, записанные на втором этапе иероглифами, теперь заменены на собственно японские. Этот этап в тех случаях, когда текст сложен для восприятия, сопровождается комментарием-парафразом, объясняющим общий смысл текста и связь между отдельными его частями.

В тех случаях, когда переводчик ставит своей целью дать читателю точные сведения о переводимом тексте, не претендуя на роль "соперника" (по выражению А.С.Пушкина) переводимого автора, он ограничивается вторым этапом, останавливаясь на дословном переводе чисто информационного характера. В серии "Все сутры в переводе на язык нашей страны" такой характер имеют все переводы, в том числе и перевод "Сутры ста притч", выполненный Аканума и Нисио. Сочинение интересует их, следовательно, не как произведение художественной литературы, а как текст буддийского канона, который должен быть передан слово в слово. Статья тех же авторов подтверждает этот вывод, ибо с литературной точки зрения "Сутра ста притч" в ней не рассматривается.

Под тем же углом зрения рассматривается "Сутра ста притч" в ряду других произведений буддийского канона в книге Хаясия Томодзиро, посвященной исследованию вопроса о том, какова была история сложения буддийских текстов и как она отразилась в разновременных переводах одних и тех же сочинений на китайский язык. Определение того, насколько справедливы выводы Хаясия в отношении истории буддийских текстов, выходит за пределы задач, поставленных в данной статье, и потому здесь рассматриваться не будет.

В последние годы в Японии появились новые переводы "Сутры ста притч". Один из них, выполненный Танахаси Икко, по характеру своему близок к тому, который помещен в серии "Все сутры". Танахаси полностью принимает выводы, предложенные в исследовании Аканума и Нисио, не скрывая своей зависимости от них. Он даже озаглавил свой перевод "Упама-джатака", как это предлагали его предшественники, а название "Сутра ста притч" отнес в подзаголо-вок. Иную цель преследует перевод Фурута Кадзухиро,
помещенный в серии "Китайская классическая литература" издательства Хэйбонся и обращенный к массовому читателю. В томе "Буддийская литература" собрания джатак, авадан, притч, в том числе и "Сутра ста притч", представлены в избранных образцах (последняя в наибольшем количестве: 77 притч). В то же время отобранные сюжеты никак не сокращены, не исключая и морализующие концовки. Характер памятника, таким образом, сохраняется. Появление двух переводов — Танахаси и Фурута — отражает общую тенденцию, наблюдаемую в Японии в течение двух последних десятилетий: стремление к такому ознакомлению массового читателя с китайской классической литературой, которое делает необязательным обращение к подлиннику (исходные китайские тексты в такого рода сериях, как правило, не помещаются).

В Китае "Сутра ста притч", бывшая весьма популярной на протяжении веков как занимательное и назидательное чтение, хорошо знакома широким слоям народа и в настоящее время. В 1914 г. начинающий писатель Чжоу Шу-жэнь (впоследствии прославившийся под псевдонимам Лу Синь) предпринял на свои средства издание "Сутры ста притч". Интерес его к этой сутре вряд ли покажется случайным, если вспомнить, что в своих сочинениях Лу Синь неоднократно обращается к произведениям буддийской литературы как к выдающимся творениям литературы и человеческой мысли, причем в первую очередь его интересуют сочинения повествовательного характера. В колофоне издания Лу Синь указал также, что он одновременно издает и сутру "Десять колес земных сокровищниц". Что же до "Сутры ста притч", то именно лусиневское издание легло в основу последующих ее перепечаток как в "Полном собрании сочинений Лу Синя" 1938г., так и отдельно в 1955 г. в издательстве "Классическая литература".

Наряду с полными изданиями текста сутры, преследующими, как и другие подобные китайские издания, задачу представить специалисту и квалифицированному читателю первоначальный, неискаженный текст памятника (изданиями филологически точными), есть в современном Китае и другой вид публикаций, предназначенный для читателя рядового, массового, часто малоподготовленного и даже недостаточно грамотного по части старых текстов. Для такого читателя печатаются книги двух типов: популярные переложения и "книжки-картинки". Здесь мы не можем претендовать на полноту изложения материала, ибо книги обоих типов издаются в самых разных уголках Китая и учет их становится поэтому весьма затруднительным.
К первому типу следует отнести два из известных нам изданий. Одно из них выпущено в 1926 г. Ван Пинь-цином и сопровождается вступительной заметкой Лу Синя". Заметим, что Ван Пинь-цин отбросил название "Сутра ста притч" и выбрал то, которое указано в заключительных словах сутры: "Гирлянда цветов глупости". Эта книга отличается от всех предыдущих изданий сутры тем, что Ван Пинь-цин, как писал Лу Синь, "будучи влюблен в эти прелестные притчи, отсек моральные поучения, оставив только сами притчи". Это была первая попытка такого рода, но, как мы увидим, ей следуют почти все китайские популярные издания новейшего времени. Так, в 1948 г. известный писатель Фэн Сюэ-фэн, автор многих китайских притч, печатал в шанхайских газетах свои переложения из "Сутры ста притч", а потом опубликовал их отдельной книгой. Концовки он, как и Ван Пинь-цин, убрал.

Второй вид современных популярных изданий — "книжки-картинки" — это наиболее массовые издания Китая XX в., выпускаемые огромными тиражами. Нам удалось ознакомиться с тремя такими изданиями "Сутры ста притч", но можно не сомневаться, что в действительности их гораздо больше. Первая из "книжек-картинок" — это своеобразная переработка 37 притч, выполненная Чжэн Ши-фэном51. Сохранив сюжеты притч, Чжэн Ши-фэн удалил из них буддийские нравоучения, заменив их новыми, применительно к новой жизни современного Китая. Поучения эти, местами весьма наивные и прямолинейные , придают притчам совершенно иную окраску и смысл, отличные от прежних, буддийских. По существу, Чжэн Ши-фэн создал новые произведения на основе старых сюжетов. Вторая из .доступных нам "книжек-картинок" составлена Ни Хай-шу, известным переводчиком классической китайской поэзии на современный китайский язык В своих переводах Ни Хай-шу гораздо ближе к подлиннику, чем Чжэн Ши-фэн, но нравоучительные концовку притч повсеместно опущены. Наконец, третье издание, где из общего количества притч отобрано 55, также отбрасывает нравоучительные заключения и даже название произведения. "Книжка-картинка" носит заглавие "Богатый старик строит трехъярусную башню".

По приведенным примерам видно, что в Китае XX в. признают популярность "Сутры ста притч" и что целый ряд авторов-популяризаторов способствуют ознакомлению народа с ее сюжетами И тем самым еще большему их распространению. С другой стороны, предпринимаются определенные усилия к тому, чтобы буддийская мораль, составляющая идейное содержание сутры, из этих сюжетов была удалена. В этом отношении современные китайские ученые и популяризаторы стоят ближе к французским синологам (хотя и преследуют иные цели), чем к своим японским коллегам.
Из всего обзора, отнюдь не претендующего на полноту, а ставящего своей задачей лишь выделение основных направлений в исследованиях, обработках и переводах "Сутры ста притч", видно, что как памятник китайской словесности, интересный в его полном виде и значительный для своего времени, занимающий определенное место в истории китайской литературы (и прежде всего художественной повествовательной прозы), — в этом плане никто данное произведение до сих пор не рассматривал. Усилия ученых были направлены или на выяснение места этого произведения в китайской Трипитаке, или на историю его сложения, или же на его исследование как источника сюжетов. Настоящий перевод и данная статья призваны в какой-то мере заполнить эту лакуну.

Предлагаемый перевод преследует двоякую цель. С одной стороны, он не претендует на то, чтобы быть художественным в полном смысле этого слова, переводчица И.С.Гуре-вич поставила себе задачу ознакомить читателя с не сокращенным ни в каких частях переводом сутры при возможно более точной передаче оригинала. С другой стороны, любой перевод, в том числе и строго научный, имеет право претендовать на то, чтобы не нарушать норм языка, на который произведение переводится. Русская стилистика не любит дословных повторений, которыми изобилует китайский оригинал. Поэтому многие слова, выражения и целые периоды, по-китайски написанные совершенно одинаково, в переводе варьируются в пределах близких по значению синонимов и оборотов. В этом смысле перевод дословным не является.

В тексте памятника буддийские имена, географические названия и термины передаются двояко: либо путем перевода на китайский язык, либо китайской транскрипцией санскритских слов. В переводе сделана попытка сохранить эту особенность оригинала. Значимые (переведенные на китайский) имена и термины в большинстве переводятся и на русский язык (например, "город Жилище Правителя"), в тех же случаях, когда перевод оказывается затруднительным (например, "Жулай"), оставлена транскрипция китайского слова. Если же слово китайского оригинала является транскрипцией иноязычного слова, там, где это возможно, восстанавливается его первоначальное звучание (как, скажем, в словах "бхикшу", "бодхи", "сротапанна"). Но коль скоро это оказывается невозможным, то транскрибируется китайская его передача (например, "пишача").

В основу перевода положено издание 1914г., осуществленное Лу Синем. С досок для печатания ксилографа, заказанного Лу Синем, было сделано всего сто отпечатков. Понятно, что при таком небольшом тираже книга стала библиографической редкостью. Нам не удалось обнаружить упоминаний об этом издании ни в одном из известных нам каталогов современных китайских библиотек. В библиотеке Ленинградского отделения Института востоковедения АН СССР имеется экземпляр "Сутры ста притч", подаренный в 1957г. проф. Бао Чжэн-гу. Поскольку этот ксилограф дает разделение сутры на две цзюани, перевод сохраняет и эту его особенность. Для удобства принята нумерация притч, отсутствующая в первоначальном тексте, но введенная составителями "Трипитаки Тайсё".

В квадратные скобки заключены слова, в подлиннике отсутствующие, но добавленные для связности перевода.
Краткий комментарий, предназначен для пояснения встречающихся в тексте бытовых реалий и буддийских терминов. Объяснения относятся только к тем реальным значениям, которые встречены в данном тексте, и не дают поэтому всестороннего раскрытия сложных буддийских понятий. Это вызвано самим характером сочинения, обращенного скорее к "профанам", чем к глубоким знатокам учения.

 

Л. Н. Меньшиковсутр. 

ПРОСВЕТЛЕНИЕ – ЭТО ТАЙНА

admin Рубрика: НОВОСТИ.
0

УСТРЕМЛЕННОСТЬ К ОСВОБОЖДЕНИЮ
(фрагменты)

 Где ваша страсть?

Где ваша страсть к Освобождению? Без страсти к Освобождению нет надежды достичь его. Страсть к Освобождению – это и есть ваше Освобождение, и если вы отдадитесь ей, станете рабом этой страсти, то судьба ваша решена. Но если по каким-то причинам эта страсть перегорит, вы с ней больше не встретитесь. Поймите, все дело только в вас. Все зависит только от вас. Не позволяйте себе останавливаться до тех пор, пока не будете совершенно уверены, что больше вам познавать и достигать нечего.

Дойдите до абсолютного предела. Если вы хотите реальных перемен, просто поймите, что ключ к этому – вы сами. Это – Освобождение. Вот почему я говорю: "Где ваша страсть?"

Желать этого превыше всего

Желание достичь – вот ответ, вот ключ. Стремиться к Освобождению превыше всего и знать, что вы в самом деле желаете этого превыше всего. Благодать не будет нисходить на вас бесконечно, если только Освобождение не станет для вас в самой глубине вашего сердца единственным вашим желанием. И если это в самом деле для вас серьезно, у вас не остается выбора.

Повиноваться стремлению

Вопрос:Как я могу углубить свое стремление к Освобождению?

Ответ:Повинуясь ему. Вы должны повиноваться ему прежде всего остального. Всегда ставьте это стремление на первое место, и тогда вы достигнете успеха. Тогда оно несомненно приведет вас домой. Но это не обязательно произойдет так, как вы мысленно себе представляете. Это то, чего нельзя знать заранее. Большинство людей носит в себе слишком много идей, мыслей о том, что должно произойти и как. Hо эти представления соответствуют лишь фантазиям их собственного ума.

Истинное стремление к Освобождению – это огонь. В этом огне нет ни ума, ни возраста, ни лица, ни прошлого, – есть лишь одна устремленность. Заставьте себя повиноваться этому стремлению. Если вы не сможете этого сделать, то обязательно займетесь поиском чего-то иного, дабы найти островок безопасности в этой юдоли скорби. Будьте бдительны. Повинуйтесь только этому стремлению.

Можно ли желать свободы слишком сильно?

В:Можно ли желать Свободы слишком сильно? Не станет ли само это желание во мне препятствием к Освобождению?

О:Желание Свободы – самое взыскательное из человеческих желаний. Почему? Потому что все остальные желания и намерения суть желания и намерения что-то делать. В них всегда сохраняется разделенность между "кто" и "что", между вами и тем, что вы делаете. В истинном Просветлении для такой разделенности места нет. Говоря о желании Свободы, я имею в виду постоянное усилие, постоянную охваченность этим желанием. Не может быть более взыскательного желания. Невозможно чересчур желать Освобождения, потому что если вы хотите стать Свободным, это желание потребует всего, что у вас есть.

Как такое желание может быть чрезмерным? И чему оно может воспрепятствовать? Интенсивность этого желания – ваш единственный шанс к достижению успеха.

ЯСНОСТЬ НАМЕРЕНИЯ

Ясность намерения – основа духовной жизни

Основой духовной жизни служит ясность намерения. Действительно ли я хочу стать Свободным здесь и сейчас? Человек должен принять решение: действительно ли он стремится к Освобождению. Вы должны решить, хотите ли вы быть Свободным. Как только ваше намерение для вас прояснится, разум на нем сосредоточится. Когда сознание сосредотачивается, возникает однонаправленность. Когда возникает однонаправленность, вас будет вести Сердце. Оно подскажет вам, что нужно оставить и чего нужно избегать.

Ясность намерения раскрывает Сердце. Когда Сердце открывается, пробуждается вера и оживает интуиция. Приходит понимание того, что значит жить в неведомом. Вы постигаете, что значит быть слепым и видеть все.

Чего я хочу на самом деле?

"В чем состоит мое намерение?" – это вопрос о том, чего я хочу на самом деле. Хочу ли я стать Свободным? Действительно ли я хочу Свободы? Готов ли я на жертвы ради Свободы? Если это так, то сколь многим я готов пожертвовать ради этой Свободы? Что я готов отдать? Каким страданиям я готов перестать посвящать себя? От каких представлений я готов отказаться? Какие представления о Просветлении я готов оставить?

Серьезный поиск ответов на такие вопросы обнаруживает, сколь ясно или неясно ваше намерение.

В этой жизни

У вас должно быть ясное намерение Освободиться при жизни. В этой жизни, в это отпущенное вам время. Сейчас – не когда-то в потом, а прямо сейчас. Вот чего вы должны желать, и вы должны действительно стремиться к этому, вы должны быть готовы построить на этом желании всю свою жизнь. Это значит, что для вас нет ничего более важного, чем Освобождение.

При такой серьезности и устремленности к цели вы не сможете потерпеть неудачу.

Выбор между известным и неведомым

В:Если я верно понял, для придания ясности намерению нужно осознать, что именно мы выбираем.

О:Это выбор между известным и неведомым. Другого выбора нет. Неведомое включает в себя все и ничего не исключает, но известное исключает довольно многое. Известное включает в себя пространство и время, мысли и память. Неведомое – это нечто гораздо большее. Оно безгранично.

В:Это меня пугает. У меня возникает ощущение одиночества и бессилия.

О:Если вам повезет, вы ощутите себя абсолютно беспомощным и пребывающим всецело во власти того, чего вы сейчас боитесь.

В:Что я могу противопоставить этому страху?

О:Ясность намерения. Это значит, что вам совершенно ясно: вы хотите Освободиться в этой жизни, и у вас нет ни малейших сомнений на сей счет. Это значит, что вы готовы к этому прямо сейчас и во что бы то ни стало.

Пробуждение – это не игра

В:Как можно практиковать ясность намерения?

О:Просто задавать себе вопрос: "Чего я хочу на самом деле? Готов ли я и хочу ли я стать Свободным прямо сейчас?"

В:Я еще не чувствую себя готовым, я по-прежнему привязан ко времени. Что мне делать, чтобы обрести эту готовность?

О:Вы должны спросить себя: "Почему я не чувствую себя готовым в данный момент? Чего я опасаюсь? От чего я не хочу отказываться? Что не дает мне отказаться от всего, что я когда-либо знал?"

В:Это абсолютно прямой путь.

О:Пробуждение – не игра. Тут требуется предельная серьезность. Оно связано с принесением величайших жертв, и если вы не готовы бороться и идти навстречу тому, чего боитесь, это не имеет ничего общего с поиском Просветления любой ценой. Тот, кто относится к этому серьезно, не может больше ждать. Тот кто думает, что времени у него немеряно, относится к этому несерьезно.

БЫТЬ ПРЕДЕЛЬНО СЕРЬЕЗНЫМ

Быть предельно серьезным

Быть серьезным и предельно серьезным – не одно и то же. Когда вы предельно серьезны, у вас совсем не остается времени, чтобы тратить его зря, и это делает ваше отношение к Истине совсем другим, чем когда вы просто серьезны. Когда вы серьезны, у вас еще есть время; но когда вы предельно серьезны, времени у вас совсем не остается.

Тот, кто серьезен, добивается успеха

Тот, кто серьезен, преуспеет; несерьезный не преуспеет никогда.

Если вы хотите добиться успеха, вы должны сделать для этого все возможное. Это зависит от вас. Если вы сделаете все возможное для достижения успеха, вы достигнете его. И если вы предельно серьезны, ничто не сможет остановить вас.

Эго никогда не искало просветления

Вы должны предельно серьезно относиться к тому, чтобы быть предельно серьезными. Если вы предельно серьезны в этом вопросе, то в скором времени обнаружите, что эго никогда не искало Просветления. Вы увидите, что эго никогда не испытывало желания стать Просветленным. Осознайте это. Поймите, что эго никогда не хотело иметь с этим ничего общего.

Осознав, что Просветления ищет не эго, вы встретитесь с Сердцем, и постигнете то, что искали все это время.

В:Предельная серьезность – это вопрос выбора?

О:У тех, кто заблуждается, всегда есть выбор; но у тех, кто предельно серьезен, выбора нет.

Что значит серьезное отношение к пробуждению?

В:Что такое серьезное отношение к Пробуждению?

О:Относиться к Пробуждению всерьез, значит подойти к концу.

В:Что это значит?

О:Серьезное отношение к Пробуждению означает, что человек наконец подошел к такому моменту в своем развитии, когда он по-настоящему хочет и в самом деле готов раз и навсегда взять на себя полную ответственность за то, чтобы быть человеком в полном смысле этого слова.

ЧТО ЗНАЧИТ БЫТЬ ГОТОВЫМ?

Какие качества позволяют достичь успеха

В:Какие качества позволяют достичь успеха тому, кто искренне стремится к Просветлению?

О:Чтобы хранить сокровище Просветления, требуется великое мужество. Нужно быть смиренным и свободным от гордыни. В этом нужно быть воистину безупречным. Следует действительно думать то, о чем вы говорите, и говорить то, о чем думаете. Hужно быть способным искренне выражать свои намерения и следовать им до конца. Требуется соответствие между словом и делом.

Очень важно быть постоянным в проявлении этих добродетелей. Без постоянства искренность, смирение, цельность и мужество не имеют никакой ценности, ни малейшего смысла. Без постоянства этих качеств невозможно преуспеть в сохранинии сокровища Просветления.

Готовность к Просветлению – это истинная невинность

В:Что означает быть готовым к Просветлению?

О:Люди находятся на разных ступенях готовности, а готовность к Просветлению предполагает истинную невинность. Эта невинность служит залогом того, что эго не станет большим препятствием к Освобождению. Мы родились невинными, и именно эта невинность в нас испытывает боль отделенности.

Пробуждение Самопознания происходит, когда эта невинность признает самое себя истинным Я, а эго – не истинным. Благодаря этому Самопознанию эго постигается как нереальное. В этот момент вся вселенная для нас переворачивается, и все оказывается вовсе не таким, каким прежде казалось.

В:Меня это пугает.

О:Эго – это иллюзия отделенности, которая не желает отказываться от своей иллюзии отделенности. Помните, что не эго стремится к Освобождению.

КТО ТАКОЙ УЧИТЕЛЬ?

Учитель – это внешнее проявление нашего собственного сердца

Некоторые люди испытывают что-то вроде жажды, мучительной внутренней неприкаянности, которая подобна беззвучной агонии. Именно благодаря ей становится до боли очевидным, что нечто сущностное, нечто фундаментальное в нашем существе осталось нераскрытым, недоступным, неудовлетворенным. В попытке утолить эту жажду и избавиться от этой боли люди начинают что-то искать, молиться, читать и медитировать.

Самым бесценным, интимным и священным событием на этом пути служит встреча с истинным Учителем. Учитель – это внешнее проявление нашего собственного сердца; он откликается лишь на ту потребность, которая уже живет в нас. Возникает неодолимое притяжение сродни тому, что бывает между двумя влюбленными.

Когда ваша внутренняя жажда встречается с открытым сердцем истинного Учителя, происходит невыразимое.

Совершенное зеркало

В:Какова роль духовного учителя?

О:Духовный учитель призван служить совершенным зеркалом. Он должен быть зеркалом, которое безупречно и неискаженно отражает ученика. На этом зеркале не должно быть ни одной пылинки, чтобы ученик мог видеть в нем свое отражение совершенно ясно и четко.

Что значит быть совершенным?

В:По-моему, если духовный учитель утверждает, что он просветлен, он должен быть совершенным.

О:Если учитель просветлен, значит он совершенен. Но что значит быть совершенным? Что такое совершенство? Что значит не только войти в поток, но и раствориться в нем? Здесь требуется глубокое понимание. Нужно определить это для самого себя. И если ответ у вас больше не вызывает сомнений, помните, что жизнь вашего учителя должна соответствовать этому идеалу.

ОСТАВИТЬ ВСЕ КОНЦЕПЦИИ

Оставить все концепции просветления

Чтобы достичь успеха в поиске Освобождения, совершенно необходимо полностью оставить все свои концепции, отказаться от любых представлений о Просветлении. Пока вы считаете Просветление чем-то таким, что может быть понято умом, вы будете и далее блуждать по кругу своего неведенья.

Отсутствие концепций

В:Достичь Просветления значит принять всю Вселенную и возлюбить ее как самого себя, – можно так сказать?

О:Нет, не то. Не иметь никаких представлений ни о Вселенной, ни о самом себе, – это звучит более правдоподобно.

Бог – это не внешний объект

Заблуждающийся пытается познать то, что невообразимо для ума. В своем заблуждении он воспринимает Бога как объект. Заблуждение заставляет его смотреть вовне, ожидая, что Бог явится перед ним. Этот человек не понимает. Он не понимает, что Бог – не объект, который можно "увидеть". Очень немногие приходят к этому пониманию.

Большинство людей хранит в уме ряд устойчивых образов "реальности". Но нечто "сверхъестественное", из ряда вон выходящее может произойти лишь тогда, когда все образы будут отброшены .

Не удовлетворяйтесь подражанием

Не удовлетворяйтесь подражанием. Если вы познали Истину, вы становитесь ею. Не позволяйте себе удовлетвориться попыткой воспроизвести какую-то концепцию, в которую вы верите. Вам нужно иметь мужество и решимость отбросить любые представления об Истине и быть готовым приложить все усилия, дабы самому познать ее, какой она есть.

Вы должны иметь такую решимость и независимость духа, которые позволят вам безо всякого колебания стать тем, что вы познали.

Ищите, пока не найдете

Вы должны искать, пока не найдете. Только найдя то, что искали, вы сможете действительно прекратить поиск. Очень важно не останавливаться до этого момента. Нужно продолжать этот поиск до тех пор, пока вы не достигнете совершенного Просветления. Не позволяйте себе остановиться, пока не дошли до абсолютного конца поиска как такового. Только когда вы пришли домой окончательно и навсегда, когда вы знаете без тени сомнения, что все закончено, вы можете позволить себе остановиться.

Начать сначала

Ищите с обновленной энергией и с новым усердием, несмотря на все свои прошлые разочарования. Начните снова, отбросив все те заключения, к которым вы пришли на основании прошлого опыта. Начните снова с изначальной свежестью и невинностью, ничего не ведая, – начните как начинающий.

Можно быть либо ищущим, либо нашедшим. Многие утверждают, что прекратили поиски, хотя они явно не нашли того, что искали. Они говорят так, потому что долго шли по духовному пути. Многие пришли ко всевозможным верным выводам, но чисто интеллектуально. Подлинное событие так и не случилось. Не осознав этого, они полностью сбились с пути.

Если вы нашли, то будете знать это, и у вас не будет ни тени сомнения. Поэтому если это не так, продолжайте поиск. Ищите, пока не найдете, забыв обо всем, что, как вам казалось, вы знали раньше.

Когда вы узнаете, что ничего не знаете, будет очень легко все оставить

В:Я очень долго занимался духовными поисками. Я проводил много времени с разными учителями, я практиковал всевозможные методы медитации и прочел множество духовных книг. Несмотря на это, я не достиг Просветления и все еще продолжаю искать. Благодаря тому, что я много узнал на своем пути, иногда мне кажется, что я знаю, что такое Просветление, хотя на самом деле я не знаю этого.

О:Вначале что-то побудило вас начать поиск. Затем вы нашли книги, учителей и единомышленников, но вы не нашли того, что искали. Вы собрали на своем пути все, что угодно, кроме того, что изначально было вашей целью – Освобождения. Вы много чего обрели, хотя вашей единственной целью было освободиться от всех накоплений. По сути, вы лишь обременили себя своими обретениями.

Как только вы действительно осознаете и примете тот факт, что на самом деле о Просветлении вы не знаете ничего, вам станет очень легко все оставить. Но пока вам будет хотя бы отчасти казаться, что вы обладаете "духовным знанием", Просветление будет оставаться вне вашей досягаемости. Если же вы глубоко и искренне признаете, что совершенно ничего не знаете о Просветлении, вам будет очень легко отказаться от всего, что вы приобрели, к чему так привязаны, и чем в настоящее время порабощены.

Утраченная невинность

В:Вступив на путь духовного поиска, я испытывал огромную радость, волнение и восторг. Это было как медовый месяц, но длилось недолго. С тех пор мой поиск вдохновляется лишьч воспоминаниями об этом медовом месяце.

О:Часто, когда люди вступают на путь, утраченная невинность открывается вновь. Обретение этой невинности – врата к глубочайшему блаженству, которого ищут столь многие. В своем начальном духовном опыте мы обнаруживаем перед собой таинственный путь, который кажется бесконечным. Это захватывающее ощущение. Утраченная невинность выходит на поверхность благодаря тому, что мы подвергаем сомнению все, что до сих пор считали истинным. Мы внезапно сознаем, что прожили большую часть жизни, видя не многим дальше собственного носа. Нам становится ясно, что жили мы словно слепые, не ведая, что происходит на самом деле. В той необъятности, которая открывается нам в первом духовном опыте, все подвергается сомнению.

Эта вновь обретенная невинность, которая нас так волнует и служит таким источником вдохновения, длится как правило недолго. Причиной тому – неизменно сопутствующая этой невинности и совершенно невыносимая для большинства людей глубинная открытость, полнейшая незащищенность. Чтобы избежать этого чувства незащищенности, многие начинают сомневаться в адекватности своего состояния или наполняются гордостью за свои духовные достижения. Hевинность и чистота при этом утрачиваются, но мы этого не замечаем, и возможность истинного преображения ускользает у нас между пальцами. Это происходит потому, что мы не в состоянии выносить открытость и пустоту абсолютного незнания.

Эндрю Коэн

 

Железная флейта

admin Рубрика: НОВОСТИ.
0

 100 коанов Дзен (61-96) Перевод Негэн Сэндзаки

61. Хижина Наньшуаня Однажды к Наньшуаню, который жил в горах в маленькой хижине, пришел незнакомец. Наньшуань как раз собирался идти работать в поле. Наньшуань поздоровался с ним и сказал: «Входи и чувствуй себя, как дома. Приготовь себе чтонибудь поесть и принеси, что останется, мне в поле».
Наньшуань работал, не жалея сил, до самого вечера и возвратился домой усталый и голодный. Пришелец приготовил еду, поел и все, что осталось в хижине съедобного, выбросил и перебил всю кухонную утварь. Наньшуань застал его мирно спящим в пустой хижине, по когда он лег рядом с незнакомцем, вытянув усталые члены, тот вскочил и ушел.
Много лет спустя, рассказывая этот анекдот своим ученикам, Наньшуань сказал: «Хороший это был монах, и я теперь скучаю по нем».
НЕГЭН: Наньшуань радовался своему одиночеству, которое помогало ему формировать его дзэн.
Монах хотел освободить его от всяких формирующих идей, но знал, что его аргументы никогда не убедят Наньшуаня.
 Наньшуань понял, что пытался ему показать монах, уснувший в пустой хижине. Пустота — это не истинное жилище дзэнского монаха. Незнакомец ушел, оставив Наньшуаня в повой атмосфере творчества. Дзэн отнимает пищу у голодного, меч — у воина. Все, к чему наиболее сильно привязывается человек, является истинной причиной его страданий. Странный монах ничего не хотел давать Наньшуаню, кроме истинной свободы.
Позднее, когда Наньшуань рассказывал своим ученикам, как он скучает по этому старому, он, должно быть, черпал подлинную свободу в непроходящем чувстве благодарности к своему безымянному учителю.

62. Урок Ешуаня

Некоторое время Ешуань не проводил занятий (не читал лекций) со своими учениками. Наконец, к нему пришел старший монах и сказал: «Монахи скучают без ваших лекций». «Тогда звони в колокольчик» — сказал Ешуань.
Когда все монахи собрались в лекционном зале, Ешуань, не произнеся ни слова, вернулся в свою комнату. Старший монах пошел вслед за ним: «Вы же сказали, что будет лекция. Почему же вы не проводите ее?» «Лекции по сутре должны читать специалисты по сутре, лекции по шастре — специалисты по шастре. О чем тревожится этот монах?» — был ответ.
НЕГЭН: Дзэнский учитель приводит пример того, чему учит сутра и шастра, комментарий к сутре. Если некто имеет желание жить, как учит Будда, сутра и шастра ничего для него не значат.
Ешуань дал урок новичкам, своим нетерпением попавшим пальцем в небо, ибо с утра до поздней ночи и с ночи и до утра его жизнь была постоянным для них уроком. Этот урок и был настоящим. Если ктото из монахов не сумел разглядеть это безмолвное учение, он не годится для дзэна. Старший монах заслуживает 30ти ударов.
Когда Тэшуань сумел заглянуть в истину дзэна, он тотчас же взял свой комментарий к «Алмазной сутре», который некогда считал неоценимым и совершенно необходимым, и бросил его в огонь. Когда манускрипт превратился в горстку золы, он сказал:
«Каким бы глубоким ни было ваше знание абсолютной философии, оно подобно волоску в безбрежности пространства. И каким бы значительным ни был ваш жизненный опыт, он подобен капле воды, упавшей в бездну».
Кооен Имакита, учитель Сен Сяку, сказал: «Даже миллион томов священных книг по сравнению с подлинным опытом просветления — это язычок пламени свечи по сравнению с солнечным сиянием».
Я не намерен расхолаживать вас в желании изучать буддизм по книгам. В настоящее время Запад нуждается в изучающих сутры и шастры и в постоянных учителях дзэна, подобных Ешуаню.
Дзен Ешуаня — как полная луна,
Чей бледный свет проникает сквозь тысячи миль.
Глупец закрывает глаза и не видит истины.
Звонок сзывает монахов,
Старый учитель уходит к себе.
Какая прекрасная картина дзэна!
Какой глубокий урок дзэна!

63. Большая палка Чиньчуаня

Чиньчуань опросил вновь прибывшего монаха, откуда он пришел. Монах ответил: «Из монастыря, что у Трех Гор». Чиньчуань спросил тогда: «Где было место твоего последнего уединения?» «У Пяти Гор», — ответил монах.
«Ты получишь тридцать ударов палкой», — сказал Чиньчуань. «Чем я их заслужил?» — спросил монах. «Тем, что ушел из одного монастыря в другой».
НЕГЭН: Kогдa новый монах предстает перед монастырским учителем, последний обычно задает ему вопрос о том, откуда он. Монах, о котором идет речь, считал, что на этот вопрос он вправе отвечать так, как если бы, кроме него самого, это никого не касалось. Его ответ: «У Трех Гор», «У Пяти Гор» не был названием определенных мест.
Монах должен оставаться в монастыре с 15 апреля по 15 июля, npeдаваясь медитации. В период между 15 июля по 15 октября он имеет право переходить куда угодно в поисках места своего следующего уединения, которое продолжается с 15 октября по 15 января нового года. После чего он снова свободен и может перейти в любое другое место по своему выбору — вплоть до 15 апреля.
Этот монах был добросовестным и, вне всяких сомнений, соблюдал все эти правила. Он считал себя свободным в своих перемещениях в рамках существующих предписаний, но при всем этом он был монахом, а не бродягой.
Наши имена служат для того, чтобы дать нам возможность отличить нас друг от друга, и уж если ктото называет себя какимто именем он должен его придерживаться. Не существует безымянных лиц, как не существует безымянных мест, если такие вещи можно сравнивать.
Не цеплялся ли монах за воображаемую свободу?
Хотя целью Бодхисаттвы является достижение абсолютного освобождения, он очень суров по отношению к своим ученикам.

64. Самое удивительное

К Пайчуаню пришел монах и спросил: «Что в мире удивительней всего?» «Я сижу на вершине горы», — ответил Пайчуань. Монах почтительно сложил ладони рук и в этот момент Пайчуань ударил его своей палкой.
НЕГЭН: Монах явился к Пайчуаню в надежде услышать необычное или видеть какоелибо чудесное явление, но Пайчуань принял его в пустой комнате. Неужто случайное замечание: «Я сижу на вершине горы» — и есть самое удивительное в мире?
В Седзока или «Песне свершения» ИокиГийси говорит: «Когда попадают в сферу бесформенного, спрашивают Татасату (Татхагату?)».
Монах склонился перед новым Буддой, молитвенно сложив ладони, и в этот момент Пайчуань ударил его, чтобы разрушить образ.
С вершины горы идут слова: не вожделеет мысль о покое и беспокойстве, поскольку просветленный чужд симпатий и антипатий. Все формы дуализма выдуманы невеждами. Они подобны призрачным цветам, тающим в воздухе. Зачем причинять себе беспокойство, пытаясь охватить их. Приобретение и утрата, правильное и ложное — долой это раз и навсегда. Поздравляю вас!

65. Величайшая глубина Таову

Таову сидел на высокой скамье, погруженный в медитацию, когда к нему подошел монах и спросил: «В чем величайшая глубина учения?» Таову поднялся со скамеечки для медитации и стал на колени со словами: «Вы пришли сюда издалека, но боюсь, я ничего не смогу вам ответить».
ФУГАИ: Осторожно, брат! Ты подвергаешься опасности утонуть в морской пучине.
НЕГЭН: Да, это правда. Этот монах не понимает, что ему грозит опасность, хоть он вотвот уйдет под воду.
Сама атмосфера монастыря Таову заключает в себе величайшую глубину дзэна, но монах эти вещи разделяет. Почему он не присоединился к группе медитирующих? Сперва он, возможно, ничего бы и не увидел, но постепенно туман иллюзий растаял бы в теплых лучах солнца.
Учитель добр, но поскольку нет в учении ни высшего, ни низшего, нет ни поверхности, ни дна, он ничего не мог показать монаху.
ГЭНРО: Я бы сказал, что Таову носит величайшую глубину дзэна.
ФУГАИ: Мне хотелось бы сказать, что мой учитель знает глубину дзэна Таову.
НЕГЭН: Такие сплетни заставляют меня краснеть. Мне хотелось бы чтобы с самого начала никто ничего не говорил.
ГЭНРО: Глубокое и безбрежное море, Нет ему границ.
Когда Таову сходит со своей великой скамьи,
Нет глубины, нет воды.
ФУГАИ: Это вне высшего и малого,
Это выше мелкого и глубокого.
Я боюсь, что моему возлюбленному учителю
Грозит опасность утонуть,
Потому что у него большое сердце
И он любит все существа.

66. Три дня Юаньмэня

Юаньмэнь сказал однажды своим монахам: «Существует поговорка: три дня могут сделать другого человека. А что вы можете сказать о себе?» Прежде, чем ктолибо сумел ответить, он тихо промолвил: «Тысяча».
НЕГЭН: Эта поговорка была популярной среди китайской интеллигенции в III веке. Авторство ее приписывается военному офицеру, имевшего чрезвычайно глупого и тупого адъютанта. Офицер предложил ему побольше читать. Вскоре он отбыл по делам службы и по приезде обнаружил, что его адъютант не только не глуп, но широко образован и имеет собственное мнение по всем вопросам. Эти перемены произошли за время его отсутствия, длившегося три дня. Офицер был очень обрадован и похвалил своего адъютанта: «Три дня сделали тебя другим человеком».
Однажды знаменитый пианист Падеревский сказал: «Если я не играю день, я чувствую разницу, если не играю два дня, разницу замечают критики, если не играю три дня, разницу видят все».
Количество дней не имеет отношения к смыслу коана. К моменту, о котором идет речь, некоторые из монахов Юаньмэня, возможно, исполнились гордости за свои успехи в дзэне, которых они достигли во время малого, несмотря на годы, проведенные с Юаньмэнем.
Когда Юаньмэнь сказал «тысяча», — он не имел ввиду ни время, ни количество. Он был ученым, придерживавшимся философского убеждения, что минута содержит тысячи лет и что тысячи лет — ни что иное, как минута. Его ответ можно считать скорее назидательным, чем поощрительным.
ФУГАИ: Если бы мне довелось быть в то время там, я дал бы Юаньмэню пощечину: ни три дня, ни вдох или выдох, не могут изменить человека. (Однако, после Юаньмэневой «тысячи» у него осталось то же старческое лицо).
НЕГЭН: Если бы я был там в это время, я бы встал, поклонился Юаньмэню и пожелал бы старому учителю долгих лет жизни.
ГЭНРО: Юаньмэнь стал торговать и купил себя, так что не было ни потери, ни приобретения. Никто не может оценить его слова. Я сказал бы так: «В его время это было так, а теперь — иначе. Разве нельзя увидеть подругому, как три дня меняют человека?»
НЕГЭН: Школьный учитель всегда рад своим бывшим ученикам, независимо от того, стали ли они крупными учеными или преуспевающими дельцами. С самого начала ему известно, что его ученики не являются его соперниками, но что впоследствии они воздадут ему должное за ту роль, которую он сыграл в их обучении. Учителям дзэна, дискредитирующим своих бывших коллег в старых монастырях, следовало бы медитировать снова и снова по этому коану.

67. Правительственный чиновник

Цзяньчжао, чиновник департамента, поднимался по лестнице в сопровождении своих сослуживцев, когда один из них, увидев на дороге группу людей, спросил: «Это странствующие монахи?» Цзяньчжао ответил: «Нет». «Откуда вы знаете?» — спросил его коллега. «Давайте проверим», — ответил Цзяньчжао и закричал: «Эй, монах!» На звук его голоса все они, как один, обернулись и посмотрели на окно. «Ну, — сказал Цзяньчжао, — я же говорил!»
НЕГЭН: Цзяньчжао был не только высокопоставленным чиновником, он был еще и старшим «студентом», в то время как его подчиненные были новичками в дзэне. Он хотел дать им урок дзэна и потому довел диалог до конца. Скорее всего описываемый случай произошел не в служебном помещении, а в монастыре, и анекдот этот относится ни к чему иному, как к дзэну.
Один из чиновников узнал в проходящих мимо людях монахов с проницательностью, не заслуживающей поощрения в данном конкретном случае. «Нет» Цзяньчжао — это безоговорочное нет, отвергающее ее в тысяче проявлений. Его подчиненный пытался искусственно определить то, что не нуждается в определении. Будь я на месте Цзяньчжао, я снова сказал бы «нет». Цзяньчжао добр и сказал: «Давайте проверим».
Когда монахи оглянулись на крик, этот служащий МОГ подумать: «Я же говорил!», чтобы избавиться от фразы «Ну, я же говорил», произнесенной Цзяньчжао.
ГЭНРО: Цзяньчжао смотрел на юговосток, в то время как его ум был обращен на северозапад.

68. Жилище Чжаочжоу

Однажды, когда Чжаочжоу пришел к Юаньчу, тот спросил его: «Отчего в твои годы ты все еще не осел гденибудь?» «А где есть для меня место?» «Вон там, на горе, развалины старого замка», — предложил Юаньчу. «Почему бы тебе самому там не поселиться?» — спросил Чжаочжоу. Юаньчу не ответил.
Позднее Чжаочжоу посетил Чую и тот тоже спросил у него: «Отчего тебе не осесть гденибудь на старости лет?» «Где мне найти место?» — спросил Чжаочжоу. «Неужели в твои то годы ты все еще не знаешь своего места?» — настаивал Чую. Тогда Чжаочжоу сказал: «Тридцать лет провел я верхом на лошади, а теперь не могу удержаться на осле».
НЕГЭН: Чжаочжоу в возрасте 60 лет отправился в путь с тем, чтобы посетить одного за другим всех учителей. Когда ему исполнилось 80, он все еще бродил по дорогам странствующим монахом. Его дзэн был зрел и сочен, как вино, но, возможно, иные монахи или учителя считали его все еще не созревшим.
Когда Юаньчу предложил Чжаочжоу гденибудь поселиться, последний знал, где находится его истинное жилище, и что не существует места вне его, поэтому ответ: «Где найти место?» — иронический. Чжаочжоу, заметив, что Юаньчу не обладает полным пониманием, находясь во власти первого впечатления, предложил ему самому — Юаньчу — поселиться среди развалин. Молчание Юаньчу было свидетельством его поражения.
Чую задал Чжаочжоу тот же вопрос и Чжаочжоу повторил ему свой ответ Юаньчу, тем самым дав ему возможность показать свое понимание. Чжаочжоу, который взгнуздал горячего коня, убедился в том, что теперь осел не может унести его. Чую понял еще меньше, чем Юаньчу.
Потом Чжаочжоу жил в замке, учил монахов и дожил до 120 лет. Он не пользовался «большой палкой», не повышал голоса, как иные учителя. Те немногие слова, которые он произносил, были проникнуты истинным дзэном.
Учителя дзэна в Китае и Японии жили в старинных замках, поддерживаемые знатью. Монаховглупцов привлекали слава и великолепие этих временных обиталищ и им не было дела до величия — подлинного или мнимого — живших в них учителей.
Чжаочжоу освободил себя от ложных представлений, проверив понимание и выбирая учителей во время своих странствий. Вызывает чуть ли не сожаление mот факт, что позже он стал жить в замке, а не остался блуждать, подобно облаку в небе.
Среди буддистов в мире есть такие, которые, пряча свое могущество, тем не менее влияют на людей, как это делают, например, Судонийские учителя, нинды и дервиши.

69. Семейная традиция Юаньмэня

Монах спросил Юаньмэня: «Какова ваша семейная традиция?» — «Неужели ты не слышал, как, в этот дом приходят люди, чтобы учиться читать и писать?»
НЕГЭН: Каждый учитель дзэна принимает своих учеников посвоему. Последователи Хакуина в Японии принимали своих по очереди, предлагая каждому коан, чтобы выяснить степень их понимания.
Дакуон обычно продолжал курить, когда входил ученик, молча улыбался или громко смеялся, когда студент излагал ему свое толкование коана, и звонил в колокольчик, возвещавший конец визита, так что студент был вынужден удалиться, не успев и попрощаться.
Кондо держал рядом с собой палку и обычно говорил студенту:
«Подойди поближе, я стал стар и туг на ухо». Когда студент приближался, он ударял его палкой. Однажды я испытал на себе его семейную традицию во время сандзэна, поэтому, когда в следующий раз он попросил меня приблизиться, я подошел настолько, насколько нужно было, чтобы иметь возможность перехватить палку, когда буду рассказывать ему, как я понимаю коаи.
Сен Сяку часто менял место, где он сидел, принимая студентов, особенно по вечерам, так что студент, войдя в комнату, не сразу замечал его.
Во времена Юаньмэня не было установленных методов получения сандзэна. Монахи пытались приблизиться к нему, когда и где бы ни представилась такая возможность: в саду, в коридоре, даже в ванне.
Этот разговор происходил за воротами, где проходили дети, идущие в школу.
Юаньмэнь всех людей в мире считал своими учениками.
Даже дети младшего школьного возраста получали от него все, что им было положено, хотя они его не знали и даже не видели.
Здесь он являет свою философию: один есть множество и множество есть один.
Если вы читали дзэнские диалоги времен династии Тан или Сун, вы могли заметить, что индивидуальные наставления давались после окончания лекции и только тем, кто вставал и задавал вопрос. Будда, в соответствии со своим священным писанием, учит тому же, но когда учение было ввезено в Японию, этот метод стал постепенно частью церемонии или ритуала, способствующего появлению тщеславия и амбиции у студентов, пытающихся припереть учителя к стене или разыграть перед ним сцену. Это хоть и похоже на балаган, но было вызвано необходимостью покончить с практикой, введенной Хакуином, которая состояла в том, что каждый студент утром и вечером приходил в его комнату, независимо от того, пришел ли он к какомулибо мнению. Но это, в свою очередь, тоже стало церемонией для тех студентов, которые только и думали о том, чтобы не провалиться и сдать, как если бы это были школьные экзамены. Это не имеет ничего общего с дзэном.
Юаньмэнь намеренно подчеркнул этический аспект, чтобы воодушевить монахов к соблюдению каждодневных предписаний, прежде чем принимать трансцендентную философию.
ГЭНРО: У Юаньмэня не будет много учеников, если он будет действовать таким образом, ибо многие из них пришли, привлеченные его семейной традицией.
ФУГАИ: Возможно, Юаньмэню ничего не остается, кроме того, чтобы занять место школьного учителя.
НЕГЭН: Если дзэнскому монаху ничего не остается, кроме места школьного учителя, он идеальный дзэнский монах. Он не должен скрывать свою семейную традицию, чтобы привлечь к себе странствующих монахов.

70. Паошу поворачивается спиной

Чжаочжу пришел навестить Паошу, а тот, заметив его, повернулся к нему спиной. Чжаочжу расстелил принесенную с собой циновку, чтобы преклонить колена перед Паошу, но в то же мгновение Паошу встал и ушел в свою комнату. Чжаочжу свернул циновку и ушел.
НЕГЭН: Монах в Индии имел верхнюю одежду, нижнюю одежду и подстилку (коврик, циновку), которую он ночью использует в качестве одеяла или днем в качестве подстилки. Хотя такой циновки для индийского и цейлонского климата было достаточно, в холодном северном Китае она стала для монахов формальным символом, Дзэн Паошу был утонченным. Он подобен прозрачному шару, у которого нет ни зада, ни переда. Чжаочжу признал это и приготовил выразить ему свое почтение, но в этот момент Паошу вышел, ибо незачем было соблюдать внешние приличия при таком глубоком и взаимном понимании душ. И тогда Чжаочжу ушел.
Когда Хайшань принимал монаха из другого монастыря, он спросил: «Откуда ты?» Монах назвал свой монастырь. «Чему вы там учитесь?» «Медитации», — ответил монах. «Покажи мне, как ты медитируешь», — потребовал Хайшань. Монах в ответ сел, скрестив ноги в позе Будды. Хайшань закричал на него:
«Эй, болван! Убирайся, у нас в храме хватает каменных изваяний Будды».
У этого монаха различные лицо и изнанка (перед и зад). Когда он медитирует, он выглядит Буддой из камня, но когда он ест, он похож на Прету, а иногда может напоминать Ашуну. Неудивительно, что Хайшань не захотел, чтобы он оставался в монастыре.
Но, — спросите вы, — разве не попросил учитель монаха, чтобы тот показал ему, как он медитирует? Монах, который действительно медитирует, никогда не ложится, никогда не стоит и никогда не говорит.
Тогда как же правильно показать медитацию?
Но вы ведь не должны подражать Паошу или Чжаочжу.

71. Цзюфень отвергает монаха

Монах пришел к Цзюфеню и церемонно поклонился ему.
ФУГАИ: Он использует первый урок для детей.
НЕГЭН: Считает ли он монаха начинающим или он полагает, что встреча формально началось?
Цзюфень больно ударил монаха палкой.
ФУГАИ: Здесь коан вспыхивает.
Монах спросил: «В чем моя вина?»
ФУГАИ: Ты не знаешь своего собственного благодетеля.
Отвесив ему еще пять ударов, мастер крикнул, чтобы монах убирался.
ФУГАИ: Излишняя доброта портит дитя.
НЕГЭН: Китайских детей на первых порах обучают на простейшей фразе, которая звучит так: «У великого святого древности Конфуцзы было три тысячи учеников, среди них было семьдесят хороших. Вам, мальчикам, от восьми до девяти лет следовало бы научиться быть вежливыми друг с другом». Это как «а, в, с» для англичан.
Начнем с того, что монах был очень вежлив, но Фугаи увидел в нем новичка в дзэне, как это следует из его комментариев. Те, кто уже обучаются давно, также обязаны кланяться, когда они впервые встречают своего учителя. Вина монаха состояла лишь в том, что он испытал на мгновение нечто вроде страха, как если бы он вышел на сцену, что заслуживает удара. Если бы он понял это, он не стал бы спрашивать, в чем его вина.
Конечно, он не знал, что истинный благодетель стоит прямо перед его носом. Он должен был поклониться снова, прежде чем Цзюфень выгнал его.
ГЭНРО: Последний выкрик Цзюфеня ничего не стоит.
ФУГАИ: Цзюфень пытался вставить квадратную палку в круглое отверстие.
НЕГЭН: Я не верю в то, что Цзюфень вообще кричал. Тот, кто рассказывал ему эту историю, был просто незнаком с разговорным китайским языком. В современном китайском языке последнее предложение коана следует читать, не придавая значения слову «убирался», хотя последователи Линьцзи как будто бы считают это выражение совершенно необходимым.
ГЭНРО: Дзэн Цзюфеня, как материнская доброта.
Он пометил борт корабля, чтобы найти потерянный меч.
Подобно тому, как это было в старой истории о Линьцзи,
Который трижды ткнул Таю в ребра.
НЕГЭН: Глупый человек однажды уронил свой меч за борт и тщательно пометил борт, чтобы показать капитану, где следует искать, не понимая, что корабль движется.
Профессора, которые читают лекции по древней философии, не принимая во внимание прогресса, которого достигло с тех пор человечество, подобны глупцу, пытающемуся найти меч с помощью отметины на борту.
Линьцзи спросил Хуаньпо о значении буддизма и заработал вместо ответа удар палкой. Еще дважды приходил Линьцзи с тем же вопросом и получал тот же ответ. Уже готовый отказаться от своих поисков, он пошел к Таю, который сказал: «Хуаньпо был даже чересчур добр, а ты, дурак, этого не видишь». Прежде, чем Таю закончил, к Линьцзи пришло осознание. Он трижды ткнул Таю пальцем под ребро.
Это стихотворение — та же помета на борту. Неудивительно, что когда последняя строчка была прочитана, Фугаи сказал: «Невозможно поймать кролика дважды в одной норе».

72. Избрание основателя монастыря

Когда Кишуань изучая дзэн под руководством Пайчуаня, он работал поваром в монастыре.
ФУГАИ: Мирная семья дзэн.
Шума Тойто пришел в монастырь и сказал Пайчуаню, что он нашел хорошее место для монастыря в горах Такешань и послал избрать нового мастера, прежде чем монастырь будет заложен.
ФУГАИ: Кто не мог быть жильцом?
Пайчуань спросил: «Как насчет меня?»
ФУГАИ: Не шути.
Шума Тойто ответил: «Эта гора предназначена для процветающего монастыря. Вы рождены для бедности, поэтому вы будете там жить, у вас будет всего пятьсот монахов».
ФУГАИ: Откуда вы знаете?
В этом монастыре должно быть более тысячи монахов.
ФУГАИ: Это все?
Не могли бы вы найти подходящего человека среди ваших монахов?»
ФУГАИ: Где у вас тот глаз, что определит, кто годится для этого?
Шума Тойто продолжал: «Я думаю, Кишуань, повар, подойдет».
ФУГАИ: Чепуха!
Пайчуань тогда позвал Кишуаня и сказал, что тот должен идти и основать монастырь.
ФУГАИ: Лучше идти налегке.
Главный монах услыхал разговор и бросился к своему учителю со словами: «Никто не может утверждать, что повар лучше главного монаха».
ФУГАИ: Вы не знаете сами.
Пайчуань затем созвал монахов, объяснил им ситуацию и сказал, что тот, кто правильно ответит на его вопрос, будет кандидатом.
ФУГАИ: Честный судья.
Пайчуань указал тогда на кувшин с водой, стоявший на полу, и спросил: «Не называя его, скажите мне, что это».
ФУГАИ: Я так и вижу горящие глаза учителя.
Главный монах сказал: «Нельзя же назвать это деревянным башмаком».
ФУГАИ: Ну и главный монах!
Поскольку никто больше не отвечал, Пайчуань повернулся к Кишуаню. Кишуань вышел вперед, поддел кувшин ногой и вышел из комнаты.
ФУГАИ: Ничего нового.

Пайчуань улыбнулся: «Главный монах отпал».
ФУГАИ: Честный судья.
Кишуань стал главой нового монастыря, где он жил много лет, обучая более чем тысячу монахов дзэну.
ФУГАИ: Не только тысячу монахов, но всех Будд в настоящем, прошлом и будущем, всех Бодхисаттв из десяти сторон.
ГЭНРО: К счастью, Пайчуань поставил кувшин так, что монах смог опрокинуть его.
Предположим, я указываю на южную гору и говорю: «Не называйте ее южной, — тогда как вы ее назовете?» Если вы не можете назвать ее деревянным башмаком, вы ничем не лучше главного монаха. Вы не можете перевернуть ее так, как Кишуань кувшин. Что же делать? Любой из вас, кто имеет настоящий дзэн, ответит мне.
ФУГАИ: Я ударю учителя ногой. Даже если бы все монахи были глупыми, никто из них не сказал бы «деревянный башмак», глядя на гору.
НЕГЭН: Когда Фугаи сказал: «Я лягну учителя», — он, вероятно, имел ввиду обоих — и Пайчуаня и Гэнро.
Если бы я был на месте Гэнро, я указал бы на бамбуковую метлу, стоящую за дверью, и попросил монахов назвать ее, не называя ее метлой. Вы не можете назвать ее мусорным ящиком и не можете лягнуть ее. Если бы я был на месте Фугаи, я взял бы метлу и подмел двор.
ГЭНРО: Только подними кувшин и измерь, короткий он или длинный.
(ФУГАИ: Что вы собираетесь с ним делать?)
Он не имеет меры. (Как можно сказать, короткий он или длинный?).
Таким образом, обходя измерение, представить внутреннее содержание.
(Именно это я и говорю).
Смотри, что может сделать одна нога?
Один удар ногой и монастырь основан Кишуанем.
(Эта нога должна перемолоть пустоту в пыль).

73. Монах в медитации

Библиотекарь смотрел на монаха, уже долго сидевшего в медитации в его библиотеке.
ФУГАИ: Он не монах?
Библиотекарь спросил: «Почему вы не читаете сутру?»
ФУГАИ: Я бы сказал монаху: Уверены ли вы в том, что выбрали правильное место (сидите в нужном месте)? А еще я спросил бы библиотекаря, какую сутру он имеет ввиду?
Монах ответил: «Я не умею читать».
ФУГАИ: Неграмотный невежда.
«Отчего вы не попросите того, кто умеет?»
Монах встал и вежливо спросил: «Кто это?»
ФУГАИ: Мореный дуб.
Библиотекарь молчал.
ФУГАИ: Хорошее подражание.
ГЭНРО: Монах стоял и библиотекарь молчал. Разве это не прекрасный отрывок из сутры? Не нужен специальный свет, чтобы прочесть эту сутру.
ФУГАИ: К счастью, света достаточно, чтобы рассеять тьму.
Каждый характер (личность) хорошо освещен.
Стоя и не касаясь книги,
Зачем брать то, что уже имеешь?
Пять тысяч сутр прочитаны в единый миг.
Какую сутру никто не может прочесть?
Мой учитель запоздал с этим замечанием.

74. Пион Тичуаня

Тичуань вместе с двумя своими старшими монахами Паофу и Чуаньчинем предприняли путешествие с целью взглянуть на знаменитую картину, изображающую пион.
ФУГАИ: Вам следует снять пелену с глаз.
Паофу сказал: «Прекрасный пион!»
ФУГАИ: Не позволяй глазам своим обманывать себя.
Чуачьчинь сказал: «Не слишком доверяй своим чувствам».
ФУГАИ: Я бы сказал — не очень доверяй своему слуху.
Тичуань сказал: «Картина уже испорчена».
ФУГАИ: Рот — причина всех бед.
НЕГЭН: Не дело для монаха — рассматривать картины, но уж если он смотрит на нее, он должен видеть сквозь холст.
Многие годы тому назад Сото, мастер дзэна, поехал в Чикаго, где он был приглашен своим другом осмотреть скотобойни. Он рассказал мне об этом случае, когда вернулся в СанФранциско, и я заметил, что монаху не следовало бы ходить в такое место, но уж если он туда попадает, он должен видеть все до конца. Очень ему не понравилось мое замечание, поскольку он считал себя очень добросердечным и, будучи аббатом большого храма в Японии, не очень прислушивался к словам какогото никому не известного американского монаха.
ГЭНРО: Паофу наслаждался, рассматривая картину. Чуаньчинь лишился возможности получить удовольствие от картины, поскольку думал о другом. Когда Тичуань сказал: «Это ужасно, но картина уже испорчена», — хотел он присоединиться к Паофу или осудить Чуаньчиня?
(ФУГАИ: Чаочуань искусно изобразил короля цветов. Картина нуждается в шлифовке разума).
Цветовая гамма помогает почувствовать запах цветка?
(Едкий запах неприятен).
Пчелы и бабочки с удовольствием вьются вокруг цветка.
(Люди — это те же насекомые, привлеченные цветами).
О каком цветке говорили монахи — живом или нарисованном.
(Смотри на знак: «Не прикасаться».)

75. Совет Туньшаня

Туньшань, сказал своим монахам: «Вам, монахам, следовало бы знать, что в буддизме есть высшее».
ФУГАИ: Когда пытаются узнать высшее, падают ниже.
Один монах вышел вперед и спросил: «Что представляет собой высший буддизм?»
ФУГАИ: Монах был обманут Буддой и патриархами.
Туньшань ответил: «Это не Будда».
ФУГАИ: Продавая кашицу под видом первоклассной говядины.
НЕГЭН: Дзэнский монах пытается изо всех сил добраться до чегото превосходящего обычное буддийское знание. Он подобен лошади, привязанной к столбу и скачущей от него галопом за прикрепленным к ее уздечке клочком сена перед ее носом. Единственный выход для лошади состоит в том, чтобы перестать скакать, дать соскользнуть узде и съесть сено.
Туньшань просто хотел поощрить новичков ответом: «Это не Будда». Здесь Будда означает просветление, а не лицо, которое достигло просветления в Индии 25 веков тому назад.
ГЭНРО: Туньшань так добр. Он подобен дедушке и бабушке, забывающих о своем возрасте, играя с детьми, и не обращающих внимания на зрителей. Последователя его учения должны помнить это и отвечать благодарностью на его доброту.
ФУГАИ: Когда пытаешься отплатить, сам влезаешь в крупные долги.
НЭГЭН: Туньшань был одним из основателей школы Сото. После Фугаи не было более крупного учителя. Школа Риндзая, возможно, отнеслась бы с презрением к ответу Туньшаня, считая, что монах заслуживал удара. Это подобно холодной зиме по сравнению с весенним ветерком. Американцы могут избрать любую школу в соответствии со своим вкусом.

76. Юнчу посылает нижнее белье

Юнчу, мастер большого монастыря, послал нижнее белье монаху, живущему в одиночестве неподалеку от монастыря. Он прослышал, что монах долгие часы просиживает в медитации, не имея чем прикрыть свои ноги.
ФУГАИ: Удача для худого человека. Это нижнее белье, вероятно, унаследовано от Бодхидхармы.
НЕГЭН: Процветающий монастырь называют «толстым», а бедный — «худым». Это идея материалистическая, в ней не достает духа дзэна. Когда я впервые стал монахом, я решил не жить в «толстом» храме, а найти себе маленькую хижину, как монах в этом рассказе.
Монах отказался от подарка со словами: «Я родился в собственной рубашке».
ФУГАИ: Хороший монах. Ели у вас это есть, я дам вам это. Если у вас этого нет, я у вас заберу.
Юнчу послал ему письмо, вопрошающее: «Что вы носили перед тем, как родились?»
ФУГАИ: Юнчу посылает новое белье.
Монах не мог ответить.
ФУГАИ: Где ваши ноги?
Позднее монах умер. После его кремации в золе нашли сариры и принесли их Юнчу, который сказал: «Даже если бы он оставил 84 бушеля сариров, они не стоили бы ответа, который он мне так и не сумел дать.
ФУГАИ: Приказано не волноваться.
Никто не может обманывать настоящего мастера».
ГЭНРО: Я отвечу Юнчу вместо монаха: «Я вам мог бы показать, что, но оно так велико, что у вас, пожалуй, не найдется где его разместить».
ФУГАИ: Хорошие слова, но маловероятно, чтобы так думал монах.
НЕГЭН: Некоторые японцы, обучающиеся дзэну, считают, что медитирующий монах был приперт к стене словами Юнчу и поэтому молчал. Что плохого в его молчании? Я считаю это достойным ответом Чачнем с того, что он не жаловался. Он был удовлетворен и выказывать ему сочувствие, как это сделал Юнчу, было все равно что наступить на змею.
Сариры, сверкающие драгоценные камни, которые, как говорят, были найдены в пепле после его сожжения, ни что иное, как результат китайских легендарных суеверий. Юнчу не видел их в действительности, но лишь дал работу языкам и пищу слухам. Он жалкий рассказчик. После хорошей кремации остается лишь пепел и от монахов и от королей, и от великих мастеров дзэна.
ГЭНРО: 84 бушеля сариров
(ФУГАИ: Плохой запах!)
Не стоят больше одного слова, вместившего вселенную.
(Западная семья посылает соболезнования восточному дому).
Материнские одеяния — какая жалость!
(Вы неблагодарны по отношению к своей матери).
Оно не может прикрыть нынешнее уродство.
(Сын миллионера совершенно голый).

77. Последнее учение Тэшуаня

Цзюфень спросил Тэшуаня: «Могу ли я также стать причастным к последнему учению, которое было достигнуто древним патриархом?»
ФУГАИ: У него все еще склонность к клептомании.
Тэшуань ударил его палкой: «О чем ты говоришь?»
ФУГАИ: Он добрая старая бабушка.
Цзюфень не понял, что имеет в виду Тэшуань, и повторил свой вопрос.
ФУГАИ: Разве одной головы недостаточно?
Тэшуань ответил: «Дзэн не имеет слов, точно так же он не имеет, что дать».
ФУГАИ: Жалкое утверждение.
Енту слышал диалог и сказал: «У Тэшуаня твердый характер, но своими мягкими словами он портит дзэн».
ФУГАИ: Одни играют на флейте, а другие танцуют.
НЕГЭН: Енту был старшим обучающимся у Тэшуаня, в то время, как Цзюфень обучался в монастыре.
ГЭНРО: Тэшуань украл овцу и Енту подтвердил это. Какой отец! Какой сын! Прекрасное сочетание.
НЕГЭН: Некто из благородных рассказал Конфуцию о честном подданном, который доказывал суду, что его отец украл овцу. Гэнро взял это замечание из «Соблюдающий закон». Живущий по закону человек должен соблюдать его независимо от человеческих чувств. Хороший учитель никогда не пощадит хорошего студента.
ГЭНРО: Голова дракона и хвост змеи
(ФУГАИ: Ну и чудовище!)
Игрушка заставляет умолкнуть плачущего младенца,
Свидетель может видеть, Все из верности Дхарме.
(Только десятина и была выплачена).

78. Пацзяо не учит

Монах спросил Пацзяо: «Если есть человек, не избегающий (присутствовать) при рождении и смерти и не понимающий нирваны, — станете ли вы учить такого человека?»
ФУГАИ: О чем вы говорите?
Пацзяо ответил: «Я не стану учить его».
ФУГАИ: Хороший учитель не тратит лишних слов.
Монах спросил: «Почему вы не будете учить его?»
«Этот старый монах знает, что хорошо и что плохо», — ответил Пацзяо.
ФУГАИ: Старикан утратил свои слова.
Этот диалог между Пацзяо и монахом был передан в другие монастыри и однажды Дяньтунь сказал: «Па'цзяо, возможно, знает, что хорошо и что плохо, но не сумел забрать у фермера быка и у голодного хлеб. Если бы монах задал мне этот вопрос, то прежде, чем он его закончил бы, я ударил бы его. Почему? Потому что мне нет дела до того, что хорошо и что плохо».
ФУГАИ: Чья бы корова мычала. (Котелок зовет чайник черным).
НЕГЭН: Пацзяо был мастером дзэна в Китае, известный под именем Чичэ. Монах взял свободного от иллюзий человека и хотел выяснить, существует ли высшее учение, которое могло бы просветить этого человека. Фугаи увидел нелепость такого предположения и предупредил монаха.
«Я не стану его учить», — сказал Пацзяо, используя слово монаха «учить» и не тратя своих собственных. Поскольку монах не сумел этого понять и спросил, почему он не станет учить его, он и получил ответ Пацзяо, свидетельствующий о том, что последний может отличить человека нуждающегося в учении от человека, который в нем не нуждается.
Ответ Фугаи, что Пацзяо потерял свои слова, — является похвалой этому безвредному ответу.
Упомянутый Дяньтунь был поэтом, который сочинял свои стихотворения на книгу Единодушие. Его настоящее имя было Хуньчи. Упоминание о быке и пище — самый быстрый способ избавить обучающегося от иллюзий. Вот почему он ударил монаха, не обсуждая вопроса о том, что хорошо и что плохо.
Оскорбительное замечание Фугаи сделано им в похвалу Пацзяо и Хуньчи.
ГЭНРО: Пацзяо еще пользуется постепенным методом, в то время как Дяньтунь практикует метод мгновенного озарения. Метод Дянь Туня легко может быть понят, но не многие способны ясно понять работу Пацзяо.
ФУГАИ: Что скажу я о вашей работе?
ГЭНРО: Существует много разных лекарств, чтобы излечить болезнь.
(ФУГАИ: Воры в мирное время).
Арестовать человека без наручников.
(Герой в военное время).
Военное ремесло и медицина должны быть тщательно изучены.
(Рай не нуждается в таком искусстве).
Тюльпаны весной, хризантемы осенью.
(Изумительно прекрасные цветы создают тесноту в парке).

79. Каогинь бьет монаха

Монах пришел от Чишуаня и поклонился. Каогинь немедленно ударил его.
ФУГАИ: Коан здесь становится ярким (живым).
Монах сказал: «Я пришел специально к вам и выразил свое почтение поклоном, за что же вы меня ударили?»
ФУГАИ: О чем ты говоришь, почему не кланяешься вновь?
Каогинь снова ударил монаха и выгнал его из монастыря.
ФУГАИ: Чистое золото имеет золотой блеск.
Монах возвратился к своему учителю и рассказал, что с ним произошло.
ФУГАИ: Хорошо, когда есть с кем поговорить.
«Ты понял или нет?» — спросил Чишуань.
ФУГАИ: Что можно сделать с мертвой змеей?
«Нет, я не понял», — ответил монах. «Как хорошо, что ты не понял, — ответил Чишуань, — иначе, если бы понял, я бы онемел».
ФУГАИ: Хороший контраст по отношению к действиям Каогиня.
НЕГЭН: Гэнро добавляет свое обычное замечание, но его не стоит переводить.
ГЭНРО: Монах кланяется, Каогинь бьет.
(ФУГАИ: Что бы вы сделали, если бы монах не поклонился и вы не ударили бы его?)
Новый этикет для монастыря независимо от договора.
Рот закрыт не у одного Чишуаня.
(Двойная гарантия).
НЕГЭН: Американский дзэн обходит стороной писание книг, чтение лекций, обращение к теологии, философии и т.д. и т.п. Ктото должен встать и разметать все в пух и прах, прежде чем истинная Дхарма воцарится в этой стране свободы и справедливости.

80. Яньшуань чертит линию

Цюшуань сказал своему ученику Яньшуаню: «Весь день мы с тобой говорим о дзэне.
ФУГАИ: У вас обоих есть языки?
Чего мы в конце концов достигли?»
ФУГАИ: Бесформенных слов.
Яньшуань прочертил пальцами линию в воздухе.
ФУГАИ: Зачем так беспокоиться?
Цюшуань продолжал: «Это было хорошо, то, что мы делали с тобой. Ты можешь обмануть когонибудь другого».
ФУГАИ: Учитель проиграл игру.
ГЭНРО: Существует сотни и тысячи Самадхи и бесчисленные предписания буддизма, но все они включают линию Яньшуаня. Если ктолибо желает знать чтонибудь вне этих Самадхи или тщательно исследовать лучшие предписания, смотрите сюда на то, что я делаю.
ФУГАИ: Плохой подражатель.
ГЭНРО: Чудо этих двух монахов превосходит чудо Магеллана.
(ФУГАИ: Оба чуда — галлюцинации).
Весь день свирепствует притворная битва
(Буря в стакане воды).
Чего они достигли в конце концов?
(Ни слов, ни мыслей).
Разгоняют пальцем облака,
(Палец тычется в пустоту, стремясь проделать в ней дыру).
Когда облака уходят, небо становится беспредельным.
НЕГЭН: Однажды, когда Цюшуань лег соснуть, к нему пришел Яньшуань и поздоровался. Сонныйй Цюшуань отвернулся к стене. Яньшуань спросил: «Почему ты так сделал?» «Мне как раз снился сон, — ответил Цюшуань, — не мог ты разъяснить его мне?» Яньшуань вышел из комнаты и через несколько мгновений возвратился с тазиком холодной воды, чтобы учитель мог омыть лицо.
Вскоре Цзяньен тоже пришел приветствовать своего учителя и тогда Цюшуань сказал: «Вот братмонах только что дал толкование моему сну. Каково будет твое толкование?» Цзяньен вышел из комнаты и возвратился с чашкой чая для учителя.
Цюшуань заметил: «Вы оба сотворили чудо подобно Магеллану, по предположению совершавшему чудеса, но должен поздравить Будду Шакьямуни с тем, что У него есть такие хорошие ученики в Китае почти через тысячу лет после его смерти».

81. Одна дорога Цзяньфеня

Монах спросил Цзяньфеня: «Одна дороги Нирваны ведет во асе десять сторон страны Будды. Где Она начинается?» Цзяньфень поднял свой посох и прочертил в воздухе горизонтальную линию: «Здесь».
ФУГАИ: Белое облако затуманивает дорогу.
Этот монах позже задал Юаньмэю тот же вопрос.
ФУГАИ: Вы снова растеряны.
Юаньмэй поднял свой веер и сказал: «Этот веер подпрыгивает до тридцать третьего неба и кусает восседающее там божество за нос, затем спускается, погружается в восточное море и кусает священного карпа. Карп становится драконом и приносит ливень».
ФУГАИ: Пустомеля, создает бурю в голубом небе (из мухи делает слона).
НЕГЭН: Цзяньфень показывает дорогу дзэна, в то время как Юаньмэй преувеличивает его действие.
У китайцев иногда обнаруживается склонность к преувеличению. Сфера микроскопа тоже показывает землю Будды. Почему бы не начать с дороги амебы? Если бы мне задали глупый вопрос, подобный этому, я сказал бы: «Смотри, куда идешь».
ГЭНРО: Ответ Цзяньфеня напрасно провоцирует наивных людей. Юаньмэй трещит как горошина в пустой коробке. Если бы этот вопрос был задан мне, я бы сказал: «Ты что, не видишь, слепой дурак?»
ФУГАИ: Я бы сказал монаху: «Я уважаю тебя за то, что ты преодолел такое расстояние».
ГЭНРО: Сотня цветов следует за первым.
(ФУГАИ: Для кого?)
Они украсят гирляндами любое поле и сад.
(Давайте устроим хижины).
Восточный ветер овевает цветы,
Каждая ветвь имеет прекрасное время года — цвет весны.
(Чудная картина волшебной страны).

82. Железная лодка Цзюаньша

Когда Цзюаньша изучал дзэн под руководством Цзюфеня, братмонах по имени Куань сказал: «Если ты чего достигнешь в дзэне, я сделаю железную лодку и мы поплывем в высшие моря.
ФУГАИ: Логичное заявление.
Много лет спустя Цзюаньша стал мастером дзэна. Куань служил у него помощником. Однажды Цзюаньша спросил: «Ты построил свою железную лодку?»
ФУГАИ: Вы пытаетесь ее потопить?
Куань промолчал.
ФУГАИ: Лодка хорошо держится на воде.
НЕГЭН: Цзюаньша постригся в монахи, когда ему было 30 лет. До этого он был простым рыбаком. Коекто из монахов презрительно называл его «невозможным монахом».
Замечание Куаня было вызвано тем, что железные корабли строить в то время не умели, причем думали, что построить железный корабль невозможно. Его замечание заставило Цзюаньша медитировать, в этом отношении Цзюаньша обязан Куаню. Когда Цзюаньша закончил учение, Куань пришел в его монастырь и служил ему.
Я восхищаюсь скромностью и сдержанностью Куаня и не верю, что Цзюаньша задал свой вопрос в отместку, используя эти слова как символ постижения. Это был разговор двух очень близких людей.
ГЭНРО: На месте Куаня я бы спросил: Вы получили свой дзэн?
Железная лодка вмерзла в море.
(ФУГАИ: Я бы не поплыл на ней).
Коан из прошлого завершен.
(Не упоминайте о прошлом, живите настоящим, Не говорите, что Куань промолчал).

83. Яньшуань сидит в медитации

Когда Яньшуань сидел в медитации, к нему бесшумно подошел монах и стал рядом с ним.
ФУГАИ: Этот фокус не пройдет.
Яньшуань узнал монаха и начертил в пыли круг, а затем посмотрел на монаха.
ФУГАИ: Что это еще за колдовство! Монах не смог ответить.
НЕГЭН: Отношение Яньшуаня напоминает отношение человека, который, стоя на берегу, спокойно наблюдает, как плещутся волны у его ног. Будь я на месте монаха, я изобразил бы Яньшуаня, приподнял бы платье, чтобы его не замочить, и вышел из воды или столкнул Яньшуаня с сиденья, на котором он медитировал, сказав: «Волны! Волны!»
ГЭНРО: Этот монах совершил мелкую кражу и не сумел даже вовремя удрать. Яньшуань готов был зажечь свечу в любое время. Увы! Возможность упущена.
Слово «вода» не может утолить жажду
(ФУГАИ: Но я вижу, как вздымается огромная волна).
Так же, как изображение пирога не насытит голодного.
(Вот вам полное блюдо пирогов).
Действие Яньшуаня нельзя поставить ему в заслугу
(Это истинный дзэн).
Почему он не дал монаху большую палку?
(Большая палка уже сломана).

84. Чуанью кусает себя за пальцы

Чуанью, поэтмонах, нашел стихотворение, в котором были следующие строки: «Когда встречаются обучающиеся дзэну, они могут укусить друг друга за пальцы.
ФУГАИ: Обратил на это внимание.
Но немногие знают, что это значит».
ФУГАИ: Знаете ли вы, что это меч, отсекающий язык?
Это услыхал Тасю и, встретив Чуанью, спросил его: «Что это значит?»
ФУГАИ: Когда появляется кролик, вслед за ним прилетает ястреб.
Чуанью не ответил.
ФУГАИ: Я и раньше говорил, что он не знает.
НЕГЭН: Чуанью написал много прекрасных стихов, подтверждающих его постижение, но эти строки кажутся вырванными из контекста. Тасю обратился к Чуанью помимо стихотворения и Чуанью заколебался. Подобно издателю скандальной желтой газетенки, преследующему только собственную выгоду, Гэнро и Фугаи выдали этот анекдот за коан за счет репутации Чуанью.
ГЭНРО: На месте Чуанью я укусил бы себя за пальцы в присутствии Тасю.
ФУГАИ: Это было бы хорошо, но никто этого не понимает.
ГЭНРО: Нелегко осудить того, кто укусил себя за палец
(ФУГАИ: Отрежь палец).
Но он не должен это делать, пока не минет 110 земных.
(Вы хотите дойти до Тэтрея?)
Я спросил бы безногую одинокую женщину, которая продает сандалии:
(Она не в состоянии понять, что чувствует другая нога).
«Почему вы не отправитесь в столицу босиком?»
(Трудно мыть собственную спину).
НЕГЭН: В Аватамсака Сутре говорится, что Суддхана побывал в 110 храмах в поисках учителей, встречая многих, кому он воздавал почести, пока, наконец, достиг ворот Тэтрея. Он укусил себя за палец, ворота открылись и он увидел Самантабхадру, на котором и закончились его поиски.
У китайцев есть поговорка: «Безногая старуха всегда говорит о том, как удобны травяные сандалии, которые она продает».
Фугаи сказался достаточно сообразительным, упомянув о том, как трудно мыть собственную спину, но что бы он сказал по поводу моего приспособления для этой цели от Вульворта?

85. Озеро Юшуаня

Юшуань спросил вновь прибывшего монаха: «Откуда ты?»
ФУГАИ: Вам нравится атмосфера?
Монах ответил: «С южного озера».
ФУГАИ: Вас все еще интересует озеро?
«Много ли воды в озере?» — «Мало», — ответил монах.
ФУГАИ: Он взглянул на озеро.
«Шли такие дожди, почему же оно не наполнилось водой?» — спросил Юшуань.
ФУГАИ: Юшуань в самом деле пригласил монаха взглянуть на озеро.
Монах промолчал.
ФУГАИ: Возможно, он утонул.
НЕГЭН: Дзэнские монахи любят жить в непосредственной близости к природе. Большинство китайских монастырей построены в горах или у озера.
Дзэн приводит многочисленные диалоги между учителем и монахами о красоте природы, но есть, по всей вероятности, среди монахов много таких, которые считают себя слишком погруженными в природу. Они действительно сторонники дзэна в отличие от болтунов со всем поднимаемым ими шумом.
ГЭНРО: На месте монаха я сказал бы Юшуаню : «Я подожду до тех пор, пока вы почините дно».
ФУГАИ: К счастью, монах промолчал.
ГЭНРО: Нить кармы проходит через все.
(ФУГАИ: Все можно рассматривать как коан).
Признание делает его баррикадой.
(Если вы туда заглянете, там нет никакой баррикады).
Бедный монах спрашивал об озере,
(Вперед! Прыгай и плыви!)
Сотворил воображаемую дорогу к небесам.

86. Деревянный шар Цзюфеня

Однажды Цзюфень начал свою лекцию с того, что показал на маленькой площадке деревянный шар.
ФУГАИ: Изогнутый огурец.
Цзюаньша пошел вслед за шариком, поднял его и положил на место.
ФУГАИ: Круглый арбуз.
НЕГЭН: Когда Юаньву читал лекцию об избранных стихотворениях и коанах Цзюту, он подверг критике строфу за строфой, а затем опубликовал книгу с критикой творчества Цзюту под названием «Собрание голубой скалы». После его смерти его ученик Таю собрал все книги, сложил их перед храмом и сжег. То, что учитель облек в некую форму, ученик должен разрушить, дабы предохранить учение от опасности стать пустой шелухой. Западные философы создают свою собственную теории, затем последователи начинают подновлять ее до тех пор, пока от оригинала ровным счетом ничего не остается. В дзэне говорится:
«Убей Будду и патриархов, только тогда ты дашь им бессмертие».
ГЭНРО: Цзюфень начал, но не закончил. Цзюаньша закончил, но не начал. У обоих нет завершенности. Ну, скажитека, монахи, что лучше?
НЕГЭН: И то и другое плохо.
ФУГАИ: Когда ручей бежит через бамбуковый лес, вода его становится зеленой. Когда ветер обвевает цветы, его дыхание становится ароматным.
ГЭНРО: Держи его или отпусти.
(ФУГАИ: Ни больше, ни меньше.)
Учитель и ученик противоречат друг другу.
(Истинное единомыслие).
Дзэн обучающихся в мире.
(Истинный студент никогда не учится).
Не делай этот коан образцом.
(Прекрасный пример).

87. Разбитый поднос

Один монах жил в крохотной хижине, которую называли Фендянь, что означает «тучное поле», в течение 30 лет.
(ФУГАИ: Может быть, он не знал, как оттуда выбраться).
У него был только глиняный поднос.
ФУГАИ: Дорогие вещи не всегда представляют ценность.
Однажды монах, когда он размышлял, нечаянно уронил и разбил поднос.
ФУГАИ: Настоящее сокровище представляет изпод обломков.
Каждый день учитель просил своего ученика достать другой поднос.
ФУГАИ: Почему вы хотите получить новый поднос?
Каждый раз ученик приносил поднос, а учитель швырял его о землю, говоря: «Это не то, верни мне старый».
ФУГАИ: Я бы развел руки в стороны и рассмеялся.
НЕГЭН: Никто не знает, как звали монаха, но его слова: «Это не то, верни мне старый», — стоят того, чтобы их увековечить.
ГЭНРО: На месте ученика я сказал бы: «Подожди, пока солнце взойдет с запада».
ФУГАИ: Я поищу его перед тем как родиться.
ГЭНРО: Он разбит.
(ФУГАИ: Целый поднос остается).
Беги за ним скорее.
(Миг исчезает в воде).
Ученик не мог этого понять.
(Он к нему уже вернулся).
Назови железный чайник колокольчиком.
(Можно назвать землю небом — что случится?)

88. Капля воды Фаеня

Один монах спросил Фаеня: «Что такое капля воды. из источника, который находится в долине шести патриархов?»
ФУГАИ: Пусти изо рта струю чернил комунибудь в лицо.
Фаень сказал: «Это капля воды из источника, который в долине шести патриархов».
ФУГАИ: Он использует ее в качестве противоядия.
ГЭНРО: Фаень никогда не сбавляет цену.
ФУГАИ: Здесь нет твердой цены.
ГЭНРО: Эта капля воды из источника.
(ФУГАИ: Истоки желтой реки загрязнены).
Нет страшней яда.
(Тот, кто пригубит, умрет).
Не говори, что знаешь разницу между теплым и холодным.
(Кто знает вкус?)
Сколько можно выпить?
(Я уже выпил).

89. Четыре запрета Чаошуаня

Чаошуань сказал: «Не иди по пути птичьего ума».
ФУГАИ: Вы предпочитаете бродяг?
НЕГЭН: Слышали вы когдалибо о дороге без птиц?
«Не одевайтесь прежде, чем вы появились на свет».
ФУГАИ: Разве нагота приносит счастье?
НЕГЭН: Такуае во время танцев надевала на себя тяжелые одежды и ее изящество переходило к ее платью.
«Не считай настоящий момент вечностью».
ФУГАИ: Покажи мне свое лицо.
НЕГЭН: Мне это лицо не нравится.
«Не выражай себя прежде, чем будешь рожден».
ФУГАИ: Человеку следовало бы научиться читать без букв.
НЕГЭН: Я понимаю десять тысяч китайских черт, но они меня не беспокоят.
ГЭНРО: В Соответствии со словами Чаошуаня я спрошу у вас, монахов. (ФУГАИ: Вперед! Я отвечу на любой вопрос.)
Вопервых, ты можешь идти, куда хочешь, но что такое дорога птиц? (На восток или на запад?)
Вовторых, ты можешь надеть на себя целый гардероб теперь, но что ты мог надеть, когда еще не родился? (Ни один цивилизованный человек не расхаживает по улицам голым.)
Втретьих, считай все, что тебе угодно, но что такое настоящее? (НЕГЭН: Комментарий Фугаи бесполезно переводить. Я скажу за него: «Вопрос слишком хорош, чтобы на него отвечать».)
Вчетвертых, ты можешь выразить свои желания, но где ты был, когда еще не родился?
(ФУГАИ: Кудесник знает фокус.)
ГЭНРО: Домашнее средство Чаошуаня — перец.
(ФУГАИ: Это успокаивает лучше, чем мед).
Цель состоит в том, чтобы убивать людей.
(Когда все убиты, появляется живой человек).
Меч в три фута поблескивает.
(Будда и патриархи будут до смерти напуганы).
С каждым ударом меч становится острее.

90. Лев Тэшуаня

Однажды, когда Тэшуань работал в саду, он увидел приближающегося к нему по дороге монаха. Тэшуань запер ворота.
ФУГАИ: Интервью закончено.
Монах постучал а ворота. Тэшуань спросил: «Кто это?»
ФУГАИ: Чудовище!
Монах ответил: «Львенок».
ФУГАИ: Лев попадает в лисье логово.
Тэшуань отворил ворота.
ФУГАИ: Он кладет свою голову прямо в львиную пасть.
Монах поклонился учителю.
ФУГАИ: Шкура его не похожа на львиную.
Тэшуань прыгнул ему на спину, как будто эта и впрямь был маленький лев, повалил его на землю и сказал: «О, дьявол! Где ты был!»
ФУГАИ: Это способ воспитания детенышей.
ГЭНРО: Сначала я подумал, что он настоящий львенок, а теперь вижу, что сил у него меньше, чем у лисы. Он должен был прыгнуть на Тэшуаня, когда тот открыл ворота, сразу сделав его беспомощным.
ФУГАИ: Ты дьявол!
НЕГЭН: Кагеницу сказала, что это было прекрасное зрелище. А теперь занавес следует опустить, чтобы подвести итоги. Я с нею согласен. Гэнро, уподобившись неотесанной деревенщине, наделал много шуму из ничего. В комнату, где мы, Кагеницу и я, работаем, доносится дыхание летнего ветерка. Зачем спрашивать у ветра, что он такое, откуда он. Нужно лишь приветствовать его, не дознаваясь, от дьявола он или от ангелов.
ГЭНРО: Он называет себя львом и приходит к укротителю.
(ФУГАИ: Рыча подобно льву).
Этот голос сотрясает монастырь.
(Горы и долины возвращают его эхо).
Но лев стал ослом
(Ему следовало бы научиться падать).
Защитить себя, чтобы иметь возможность нанести удар.
(После драки кулаками не машут).

91. Жизнь в одиночестве

Однажды к Юшу пришел монах и спросил: «Kак, мне жить одному на вершине горы?»
ФУГАИ: Ты заблудился в облаке.
Юшу ответил: «Зачем ты оставляешь свои дзэн в долине, а сам карабкаешься на гору?»
ФУГАИ: Это не способ обращаться с духами.
НЕГЭН: Мои американские друзья часто спрашивают меня:
«Как найти тихое, спокойное место для медитации?» Обычно я отвечаю: «Неужели вы не можете найти такое место у себя в доме? Неважно, насколько человек занят в течение дня, он всегда может найти несколько минут для медитации и место, где можно спокойно посидеть. Стремление отыскать тихий уголок вдали от собственного дома — в корне неверно».
Этот монах не мог ужиться с остальными в монастыре и пожелал жить на вершине горы один. И хотя Юшу своим вопросом припер монаха к стене, Фугаи считает его метод воздействия чересчур мягким. Будь я на месте Юшу, я бы потребовал, чтобы монах ответил мне, где он находится в настоящий момент. Если бы он заколебался, я бы немедленно вытолкал его из комнаты.
ГЭНРО: А я бы сказал монаху: «Если ты не пренебрегаешь своим дзэндо, я позволю тебе остаться на вершине горы, но как ты можешь оставаться там, не пренебрегая своим дзэндо?»
ФУГАИ: Уничтожить и дзэндо и гору.
НЕГЭН: Фугаи ведет себя как анархист. Я не желаю иметь ничего общего с этим монахом. Первое замечание Гэнро великолепно, зачем было добавлять последнее? Взгляните на моих друзей: все они — прекрасные бизнесмены и хозяйки. Никто из них не пренебрегает своей работой ради дзэна. Любое учение, противопоставляющее себя повседневной жизни, — это учение ложное.
ГЭНРО: Юшу подвел монаха к краю бездны
(ФУГАИ: Нет места выше и шире).
И толкнул его туда.
(Heт входа, нет выхода)
Его метод превосходит методы других учителей.
(Нужно быть благодарным).
НЕГЭН: Как?

92. Истинный глаз Линьцзи

Маку спросил у Линьцзи: «У Авалокитешвары тысяча рук и в каждой руке по глазу. Который же из них истинный?"
ФУГАИ: А который ложный?
Линьцзи ответил: «У Авалокитешвары тысяча рук, в каждой по глазу. Который из них истинный? Ну, отвечай, быстрее».
ФУГАИ: Враг повержен собственным оружием.
Маку столкнул Линьцзи со скамьи и сел на его место.
ФУГАИ: Комета подходит близко к созвездию.
Линьцзи поднялся и спросил: «Почему!»
ФУГАИ: Вся армия отступает по команде.
КАГЕНИЦУ: Маку не был последователен в достижении своей цели.
Линьцзи закричал и в свою очередь столкнул Маку с сиденья.
ФУГАИ: Спящий дракон.
НЕГЭН: Подобрал оброненное врагом копье и с ним нападает.
Маку спокойно покинул комнату.
ФУГАИ: Два генерала понимают друг друга.
НЕГЭН: Из истории Китая нам известно имя Куаньминя, знаменитого китайского полководца. Однажды он внезапно был окружен вражеским войском, возглавляемым Чуаньта. Куаньминь в это время был один, своих солдат он отпустил. Выйдя на балкон замка, он сверху следил за перемещением врага и перебирал струны арфы. Чуаньта знал, что Куаньминь великолепный стратег и, опасаясь, что войско Куаньминя затаилось перед тем, как начать военную атаку, приказал вдруг своим войскам отступать.
Куаньминь известен как Хозяин (Мастер) Спящего Дракона, которого никто не может победить. Комментарий Фугаи связан с этой историей.
У Авалокитешвары была тысяча глаз, но только один был истинным. Этот истинный глаз жил в тысяче глаз, подобно луне, отражающейся в тысяче озер. Зовет ли озеро луну, окунается ли луна в озеро? Кто является гостем, кто хозяином?
Хитрый Линьцзи специально задал вопрос «Почему?», прежде чем крикнуть. Маку следовало крикнуть в ответ и быстро уйти. Плохо, что битва была проиграна столь бесславно.
Вопрос Линьцзи «Почему?» кого угодно заставил бы заколебаться. Если один из вас может правильно ответить на этот вопрос, он может идти со свободно опущенными руками. Это секрет учения Линьцзи.
ФУГАИ: Не кричите о нем с крыши дома.
ГЭНРО: Я думаю, Дяньта был хорошим бойцом.
(ФУГАИ: Хорошие командиры редки).
Его изменчивая тактика может испугать даже демонов.
(Тысяча святых не могут следовать по высшему пути).
Когда он использует в бою быков, несущих огонь
(Тысяча сражений — тысяча побед).
Он завоевывает 70 замков в одном сражении.
(С самого начала он ничего не теряет).
НЕГЭН: Дяньта — еще один полководец. Когда ему не хватало воинов, он использовал быков, к спинам которых привязывались охапки горящего хвороста, и вырывал победу изпод носа у врага.
Монахам не следовало бы говорить о войнах и о сражениях. Это противоречит предписаниям Будды. Можно найти много примеров лучше, чем этот. Даже ветвь, покрытая цветами, была бы лучшей иллюстрацией. В будущем, 2100м году обучающиеся дзэну возможно забудут, что такое военное ремесло, и будут наслаждаться своим дзэном в мирных садах, продуваемых весенним ветерком.

93. Три мира Еньту

Монах спросил Еньту: «Когда три мира угрожают мне, что я должен делать!»
ФУГАИ: Носи их на своих плечах.
Еньту ответил: «сесть» (сидеть).
ФУГАИ: Вы взваливаете на него дополнительное бремя.
«Я не понимаю», — сказал монах.
ФУГАИ: Ты даже не знаешь, что оступился.
Еньту сказал: «Подними гору, принеси ее мне, тогда объясню».
(Три мира — это мир желаний, мир нематериального, мир материального).
ФУГАИ: Человек, который делает Буддой себя, в одно мгновение может сделать Буддой другого.
ГЭНРО: Если бы Еньту не дал второго ответа, его дзэн. по всей вероятности, был бы снова подвергнут испытанию.
НЕГЭН: Возможно, ктонибудь подумал, что он имеет в виду сесть самому на эти миры или заставить сесть монаха.
ГЭНРО: Если бы монах спросил меня, что делать, когда тебе грозят три мира, я бы ответил: «Мир заблуждений, мир материального, мир нематериального». Если бы и тогда монах сказал, что он не может этого понять, я бы ответил: «Восточная гора стоит на реке».
ФУГАИ: Позвольте мне продолжить коан. Если бы монах спросил меня, я бы сказал: «Капля росы». Если бы он настаивал, говоря, что не понимает, я сказал бы: «Она превращается в драгоценные камни на месте лотоса».
ГЭНРО: Три мира, один над другим.
(ФУГАИ: Волны исчезают в небесах).
Дзэнский монах сидит на подушке.
(Выбрось эту подушку).
Мир все еще в моих ушах. Подними эту гору и принеси ее мне.
(Прошлой ночью ктото украл эту гору).

94. Чинчинь устраивает игру

Монах Чинчинь был управляющим в монастыре Лепу.
ФУГАИ: Очень ответственная должность.
Однажды он ударил своим посохом и приказал: «Монахам с первых рядов и до середины отправиться на работу в поле, остальным — в горы за хворостом.
ФУГАИ: Генерал дает приказ своим солдатам.
«А что делать Манджушри?» — спросил главный монах.
НЕГЭН: В каждом дзэндо имеется статуя или холст с изображением Манджушри или Бодхидхармы.
ФУГАИ: Воистину он — главный монах.
«Мое приказание распространяется только на монахов, сидящих на своих подушках, — ответил управляющий, — к Манджушри оно не имеет никакого отношения».
НЕГЭН: В «Алмазной сутре» мы читаем: «Субхути, тот, кто заявляет, что Татхагата приходит или уходит, или сидит, или лежит, не понимает смысла моего учения».
ФУГАИ: Он прекрасно справляется со своей должностью.
Позднее Еньву дал комментарий к этому диалогу: «Чинчинь сыграл великолепную сцену. Метод главного монаха очень хорош, чтобы нанизать девять спиральных раковин».
ФУГАИ: Помоему, ничего хорошего в нем нет.
НЕГЭН: Некто спросил у Конфуция, как нанизать девять спиральных раковин, на что тот не смог ничего ответить. Ему посоветовала женщина. Она предложила налить в острые раковины меду и пустить туда муравья, который проделает отверстие и протянет в него нить.
«Это верно, но для того, чтобы разъединить сцепленные кольца, у меня есть другой метод».
ФУГАИ: Давайте посмотрим.
НЕГЭН: В Китае задавался и другой вопрос — загадка со сцепленными кольцами, которую не мог разгадать ни один самый умный мужчина, а женщина разбила их молотком.
Еньву продолжал: «Если бы главный монах задал мне подобный вопрос, я ответил бы: «Путь подобен зеркалу. Сам он не движется, но отражает все, что по нему проходит».
ФУГАИ: Разбейте это зеркало.
ГЭНРО: Если бы ктонибудь спросил меня — не о том, как нанизать раковины или разъединить кольца, а о том, что должен сделать Маджушри, — я ударил бы его прежде, чем он успел бы задать свой вопрос. Почему? Потому что тот, кто обрабатывает поле, должен делать только то, что ему приказано, равно как и тот, кто собирает хворост.
НЕГЭН: Это и есть приказ Манджушри.
ФУГАИ: Чинчинь показывает Дхармакайю (тело закона), Еньву говорит о Нирманакайе (применении), а Гэнро описывает Самбхогакайю (результаты). На месте монаха, который был управляющим. я ударил бы посохом и освободил бы в этот день главного монаха.
ГЭНРО: Нанизывая раковины или разъединяя кольца
(ФУГАИ: Истинная мудрость не размышляет).
Колесо Дхармы вертится независимо ни от чего.
(Великая мудрость подобна величайшей глупости).
Конфуций мудр, но не может победить женщину.
(Рождена, а не сделана).
Старая ель растет на покрытой снегом скале.
(Меня охватывает дрожь).
Ранний цвет сливы появляется в предчувствии весны и улыбается изза ограды.
(Я люблю его аромат).

95. Возраст Татяня

Ханьтучи спросил ТаТяня: «Кто управляет монастырем вместо сосланного монаха?» — «Сколько вам лет?»
ФУГАИ: Вы с ним разного возраста.
Татянь протянул свои четки и спросил: «Вы понимаете».
Ханьтучи ответил: «Нет, не понимаю».
ФУГАИ: Что, ты не знаешь, что такое четки?
Татянь сказал: «Днем здесь 108 бусин и ночью — тоже 108».
ФУГАИ: Неужели вы не знаете, как лучше обращаться с
этим обучающимся?
Ханьтучи был чрезвычайно расстроен тем, что не сумел понять старого монаха, и вернулся домой.
ФУГАИ: Вы пытаетесь забить гвоздь в небо.
Дома жена спросила его: «Что тебя так расстраивает?»
ФУГАИ: Это не женское дело.
Ученый рассказал своей жене обо всем, что произошло.
ФУГАИ: Какой в этом прок? Почему вы хотите доказать свою правоту, как если бы вы отстаивали ее перед самим императором?
«Почему бы не возвратиться в монастырь и не спросить старого монаха, что он имел в виду?» — предложила жена.
ФУГАИ: К счастью, его другая половина — лучшая.
На следующий день рано утром ученыйконфуцианец пошел в монастырь, у ворот которого он встретил главного монаха.
ФУГАИ: Несчастья следуют за ним по пятам.
«Почему вы пришли так рано?» — спросил главный монах.
ФУГАИ: А почему бы и нет?
«Я хочу видеть мастера и задать ему вопрос», — ответил Ханьтучи.
ФУГАИ: Вы знаете, где он?
«Что у вас к нему за дело?» — спросил монах, и ученый повторил ему свой рассказ.
ФУГАИ: Мастер никогда не произносил этих слов.
«Почему вы не спросите у меня?» — осведомился главный монах.
ФУГАИ: Выскочка!
Ханьтучи тогда спросил: «Что это значит — 108 бусин днем и столько же ночью?» Главный монах трижды щелкнул зубами.
ФУГАИ: Вы кличете беду.
Наконец, Ханьтучи встретил Татяня и задал ему свой вопрос, а мастер в ответ трижды щелкнул зубами.
ФУГАИ: Не думайте, что вы видите дзэн.
«Я знаю, — сказал конфуцианец, — в буддизме это одно и то же».
ФУГАИ: Луна одна, но она поразному освещает горы и долины.
«Прошу вас, не говорите так», — ответил Татянь.
ФУГАИ: Вы готовы пролить кровь?
«Да, — сказал Ханьтучи, — несколько минут тому назад я встретил главного монаха у ворот и задал ему тот же вопрос и он ответил мне так же, как и вы».
ФУГАИ: О чем вы говорите? Ничего подобного раньше не было.
Татянь подозвал к себе главного монаха и сказал: «Я понял, что ты показал ему буддизм несколько минут тому назад».
ФУГАИ: Линия фронта движется.
«Да», — ответил главный монах.
ФУГАИ: Этот глупец не знает, как ему вывернуться. Татянь ударил главного монаха и немедленно выгнал его из монастыря.
ФУГАИ: Если Уонг совершает убийство, Уонг будет повешен.
ГЭНРО: Почему был изгнан главный монах? Если это наказание, то почему мастер не наказал себя — ведь он сделал то же самое. Если он его не наказывал, тогда почему он его прогнал? В этом Тайна учения, которая передается из поколения в поколение. Если бы Татянь показал свой дзэн в тот момент, он не только повредил бы другим, но сам лишил бы жизни Мудрость.
Не бойтесь грозы, монахи, вы увидите бесчисленные звезды в небе, когда она закончится.
ФУГАИ: В конце концов Татянь имел друга.
ГЭНРО: День и ночь — сто восемь.
(ФУГАИ: Это кончается и начинается).
Что это значит?
(Это становится ясным лицом к лицу).
Щелчки зубами привели к изгнанию.
(Была прекрасная возможность).
Северные деревья иначе ведут себя на юге.
(Это всегда случается, когда меняется почва).
Сомнения главного библиотекаря усилились.
(Ваше зеркало не очень хорошо отполировано).
Теперь он знает, что нельзя трогать пепел Будды.
(Он думал, что он ввезен, а он сделан в Китае).

96. Десятифутовая площадка Кишуаня

На стене дома Кишуаня было начертано стихотворение:
Десять квадратных футов Кишуаня.
(ФУГАИ: Когда они были построены?)
Слишком круты, чтобы взобраться.
(Я могу пройти, как по плоскости).
Если ктолибо войдет
(Следи за каждым шагом).
Он станет великим генералом.
(Не забывайте, что есть и другой великий генерал).
Кишуань врожденный мастер дзэна.
(Яблочный сироп).
Один монах спросил Юаньфеня: «Какое стихотворение собираетесь написать для своего жилища?»
ФУГАИ: Хороший вопрос.
Юаньфень, вместо ответа, показал стихотворение:
ФУГАИ: Подражатель.
Десять футов Цзюфеня никогда не имели дверей.
ФУГАИ: Трудно войти.
Всякий монах, кто входит туда
(Он идет по лезвию меча).
Тут же видит Цзюфеня.
(Скользя по льду). Монах воздал почести и встал.
ФУГАИ: Что он может сказать?
Юаньфень спросил: «Ты видишь Цзюфеня или нет?»
ФУГАИ: Кругом только оголенный провод.
Монах заколебался.
ФУГАИ: Я говорил вам, он не сможет пойти.
Юаньфень ударил монаха по губам метелкой от москитов.
ФУГАИ: Пожалуйста, дверь отперта.
ГЭНРО: Жилище Кишуаня трудно увидеть, но туда легко войти. Жилище Цзюфеня легко найти, но туда трудно войти. У меня в комнате тоже есть стихотворение:
Эта пустота не имеет ни входа, ни выхода.
Если же нет ни входа, ни выхода,
Я спрашиваю вас, монахи, как в нее войти?
(ФУГАИ: Я бы не вошел в эту комнату).
Даже на отвесном утесе можно найти углубления, куда станет носок ноги.
(Это плоская часть крутизны).
Плоская земля — ловушка.
(Есть и крутизна на плоскости).
Каждый создает свой монастырь в соответствии с домашним укладом.
(Один вынужден делать глупости, чтобы оградить от них многих).
Золотые дела и сейчас не потеряли своего блеска.
Поколение за поколением претерпевают
бесконечные беды.
 

 

Железная флейта

admin Рубрика: НОВОСТИ.
0

100 коанов Дзен (31-60) Перевод Негэн Сэндзаки

31. Куйшань вызывает двух должностных монахов

Мастер Куйшань послал за казначеем, однако, когда казначей пришел, Куйшань сказал: «Я звал казначея, а не тебя». Казначей не смог сказать ни слова. Затем мастер послал за главным монахом, но когда тот прибыл, Куйшань сказал: «Я посылал за главным монахом, а не за тобой». Главный монах не смог сказать ни слова.
НЕГЭН: Монастырь должен иметь несколько должностных лиц. Казначей должен заботиться о денежных средствах учреждения, а главный монах должен наблюдать за всеми монахами в дзэндо. Новичков оставляют медитировать в дзэндо, а старожилы отвечают за различные службы в монастыре. Хотя два монаха из этой истории были горды своим положением, они всетаки хотели получить индивидуальные наставления, когда они предстали перед своим учителем. Куйшань обнаружил эту двойственность и сделал им выговор.

32. Феньянь наказывает небо

Монах спросил Феньяня: «Если бы на десять тысяч миль вокруг на небе не было даже признака облака, что бы вы сказали об этом?» «Я ударил бы небо своим посохом», — ответил Феньянь. «Но чем виновато небо?» — заинтересовался монах. «Тем, — ответил Феньянь, — что нет дождя, когда мы его должны иметь, и что нет благоприятной погоды, когда она нужна».
НЕГЭН: Дзэнский монах ударял все своим большим посохом; даже Будда и патриархи не могли избежать этого дзэнского удара. Его посох — это рычаг, с помощью которого он может сотрясать всю вселенную. Если в совершенной сети вселенной возникают какиенибудь неполадки, Феньянь готов с помощью своего посоха поставить вещи на свои места. Монах же — всего лишь мечтатель, надеющийся прожить в беспрерывном блаженстве, пока он поклоняется набеленному, кукольному Будде. Первый ответ Феньяня на самом деле был предостережением монаху, но когда он увидел, что монах не понял его, он упростил свой ответ до такой степени, что его понял бы и малый ребенок.

33. Юшань решает проблему для монаха

Однажды утром после беседы с монахами к Юшаню приблизился монах и сказал: «У меня есть проблема. Не решите ли вы ее мне?» «Я решу ее на следующей беседе», — ответил Юшань. Вечером, когда все монахи собрались в зале, Юшань громко объявил: «Монах, который сказал мне сегодня утром, что у него есть проблема, пусть немедленно подойдет ко мне». Как только монах вышел вперед, чтобы предстать перед собравшимися, мастер встал со своего места и грубо схватил его. «Посмотрите, монахи, — сказал он, — у этого парня есть проблема». Затем он оттолкнул монаха в сторону и возвратился в свою комнату, так и не проведя вечерней беседы.
ФУГАИ: Зачем, мой дорогой брат, ведь у тебя есть такое сокровище для медитации. Без проблемы как можно медитировать понастоящему? Не проси помощи ни у мастера, ни у коголибо другого. Мастер решил твою проблему сегодня утром, но ты не понял этого. Вечером же он проводит полную драматизма беседу, вкладывая в нее всю свою душу.
НЕГЭН: Какая великолепная беседа! Интересно, сколько монахов из числа присутствующих поняли ее?
Несколько лет назад японский священник посетил меня в этом дзэндо. «Что такое дзэн?» — спросил он. Я приложил палец к губам и прошептал: «Мы не разговариваем в комнате для медитации». Когда он проследовал за мной в библиотеку, он попытался снова задать мне тот же вопрос, но я опять приложил палец к губам и сказал: «Здесь мы читаем книги в тишине». Когда мы пришли в кухню, я не дал ему возможности задать вопрос и сказал: «Мы готовим здесь молча и едим без разговоров». Когда я открывал дверь и пожимал ему руки, он, задыхаясь, спросил: «Что же такое дзэн?» — и вышел.

34. Сюфен видит свою природу Будды

Монах сказал Сюфену: «Я понимаю, что человек на стадии Шравака видит свою природу Будды, как он видит луну ночью, а человек на стадии Бодхисаттвы видит свою природу Будды, как он видит солнце днем. Скажите мне, как вы видите свою природу Будды». Вместо ответа Сюфен трижды ударил монаха своим посохом. Монах пошел к другому учителю, Еньтоу, и спросил его о том же. Еньтоу трижды ударил монаха.
НЕГЭН: Если человек изучает буддизм с целью освободить страдающих в мире, он считает, что все страдания являются результатом его собственных алчности, гнева и неведения. И когда он стремится избежать этих трех ядов и очистить свое сердце, он может видеть свою природу Будды прекрасной и отдаленной, как молодая луна, но он тратит большую часть времени на то, чтобы увидеть хотя бы это. Он на стадии Шравака.
Другой человек изучает буддизм с целью спасения всех живых существ. Он понимает настоящую природу человека и видит сущность Будды в каждом человеке без исключения. Тучу, дождь и снег он принимает с печалью, но не винит в этом солнце, и ночью он знает, что другие части земли залиты ярким дневным светом. Он знает, что человечество может глупо разрушать, но также может мудро творить и строить. Он — Бодхисаттва.
Первая часть рассуждений монаха была правильной, но если бы он действительно понимал их, он должен был бы лучше знать сам, а не спрашивать Сюфеня о его сущности Будды. Сюфень своими ударами попытался вернуть монаха из мира грез, но тот обратился со своей фантазией к Еньтоу, за что и получил такое же наказание. Могу представить себе его глупое, сонное лицо!

35. Поэма Лиси

Лиси, который 30 лет служил на горе Цуху, написал поэму:
Тридцать лет я жил на горе Цуху,
Дважды в день я принимал пищу простую, для того, чтобы питать свое тело,
Я взбирался на горы и возвращался, чтобы упражнять свое тело,
Никто из моих современников не выразил мне одобрения, не признал меня.
НЕГЭН: Как птица свободно летает, не оставляя следа в воздухе, так же и дзэнский монах должен жить, не оставляя никаких впечатлений о своем прошлом. Будда сказал: «И потомуто, что он остается неизменным и находится в мире с самим собой, люди почитают монаха. И поэтому он должен избегать всякой запутанности. Ибо, подобно одинокому дереву пустыни, на котором собираются все птицы и обезьяны, так и монах обременен своими друзьями и почитателями». Лаоцзы сказал: «Для того, чтобы избежать крайностей, мудрец справляется со своими делами, ничего не делая, и выражает свои наставления без использования речи. Он заставляет происходить вещи, не действуя, не требуя собственности, не ожидая награды; поэтому его сила никогда не подвергается опасности».
Мастер в нашей истории хотел жить именно таким образом. Тот, кто выполняет великую работу, несомненно остается неизвестным для современников. Монах 30 лет живет на горе, принимает простую пищу и взбирается на горы. Его жизнь безупречна: он удовлетворен. Его повседневная жизнь постоянно проповедует буддизм. Зачем же ему заботиться о признании у своих современников?
ГЭНРО:
Когда он хочет, он взбирается на гору;
В часы его досуга белые облака, его друзья, с ним;
В покое он обретает вечную радость.
Никто, кроме изучающих дзэн, не может пользоваться таким счастьем.

36. Где встречаются после смерти

Таову пришел навестить своего больного братамонаха, Юньеня. «Где я смогу снова увидеть тебя, если ты умрешь и здесь останется только твой труп?» — спросил посетитель. «Я встречу тебя в том месте, где ничто не рождается и ничто не умирает», — ответил больной монах. Таову не удовлетворился таким ответом и сказал: «То, что ты хотел сказать — это то, что нет такого места, в котором ничто не рождается и ничто не умирает, и что мы не нуждаемся больше видеть друг друга».
НЕГЭН: Как Таову, так и Юньень получили Дхарму от учителя Юшаня и позже сами стали хорошо известными учителями. Эта история относится к их молодости, по крайней мере, они были молоды в дзэне. Таову не должен был беспокоить своего больного брата таким вопросом. Все мы постоянно приближаемся к смерти в этом мире непостоянства; как больной, так и здоровый человек ежедневно умирает в мире Дукки (недовольства, неудовлетворенности). Монахбуддист постигает истинность Анаты (субъективности); он никогда не ощущает Дукку и живет вне мира Аникки (непостоянства).
Какая неуместность! Почему не оставить больного монаха одного, дав ему возможность поразмыслить в покое? Так как после смерти душа покидает тело, а посетителя не удовлетворял холодный труп, он должен искать теплую руку другого живущего монаха и пожать ее.
Ответ больного монаха был не плохим, но он имел следы постулирования. Будь я на его месте, я бы ответил: «Не волнуйся, брат. Я буду медитировать с тобой, пока ты жив». Поправка, которую внес Таову в ответ монаха — софистика и больше ничего. Юньень должен был посмеяться над ним и пожелать ему спокойной ночи.
ГЭНРО: Таову все утрачивает, а Юньень все выигрывает. Последний сказал: «Я встречусь с тобой», а предыдущий сказал: «Мы не должны больше видеть друг друга». Они не должны больше видеть друг друга, следовательно, они встретятся. Они встретят друг друга, потому что им нет нужды видеть друг друга.
Настоящая дружба превосходит пределы близости или отчуждения;
И нет разницы между тем, чтобы встретиться и не встретиться.
На старом сливовом дереве в цвету Южная ветвь так же владеет всей весной,
Как и северная.

37. Святость Сюфена

Монах спросил Сюфена: «Как можно достичь святости?» Сюфен ответил: «Даже самый невинный младенец не может сделать это». «Если он забудет себя, — снова спросил монах, может ли он достичь святости?» «Он может сделать это тогда, когда она затронет его», — ответил Сюфен. «Тогда, продолжал монах, — что происходит с ним?» «Пчела никогда не возвращается в покинутый улей», — последовал ответ.
НЕГЭН: Существует коан для иллюстрации этой истории. Ученик спросил своего учителя: «Что такое дзэн?» «Цзинь», — ответил учитель. «Цзинь» — это китайское слово, означающее отца, мать и чьюлибо собственную личность; как прилагательное оно означает очень хорошо известное и знакомое; как глагол оно означает любить, видеть постоянно, хорошо знать или досконально понимать. Монах в этой истории стремится достичь святости, как суфий стремится к возлюбленной. Монах приближается к истине спокойно и с пустыми руками; суфий набожно посвящает себя своей возлюбленной. Отношение монаха достаточно наивно, но он должен выйти из своей башни, сделанной из слоновой кости. Суфий может чувствовать возлюбленную, а настоящий буддист добивается святости. Сюфен продемонстрировал свой дзэн, сказав: «Пчела никогда не возвращается в покинутый улей». Как созвездие пересекает небеса, так и разум дзэнского монаха вечно продолжается, не присоединяясь к чемулибо.
Психология изучает психические явления, гносеология обсуждает теорию познания, но они только тени разума, но не сам разум. Когда человек находит сам разум, его поиски немедленно прекращаются. Он может тогда «достичь святости» без какойлибо привязанности, забыв все строки и даже свою самоотверженность для того, чтобы стать «пчелой в новом улье» свободы. Его жизнь это Дзэн или Цзинь.

38. Уход и возвращение

Монах спросил своего мастера: «Что вы думаете о монахе, который уходит из монастыря и никогда не возвращается?» Учитель сказал: «Он неблагодарный осел». Ученик снова спросил: «Что вы думаете о монахе, который уходит из монастыря. но со временем возвращается?» Учитель сказал: «Он помнит добро».
НЕГЭН: Когда монах приходит в монастырь, он дает клятву оставаться в нем до тех пор, пока он не достигнет реализации. Если он уходит из монастыря, он, должно быть, осуществил то, что хотел; в таком случае ему нет смысла оставаться там. Дзэн, однако, не имеет выпускников. Если дзэнский монах думает, что он чегото достиг, он теряет свой дзэн, и тогда его пребывание в монастыре необходимо.
Пробыв много лет в монастыре, монах может уйти, если его приглашают учить в другой монастырь, но, как правило, он в конце концов возвращается в свое старое гнездо. Молодые монахи, которые не могут выдержать суровость учителя дзэна, оставляли монастырь. Они — неблагодарные ослы, потому что они никогда не возвращаются к своему учителю. Если ктолибо в монастыре получает Дхарму, то мастер становится его отцом, а монастырь — домом. Как же он может забыть то окружение, которое вдохновляло его реализации? Он всегда помнит добро, и при первой же возможности возвращается в свой дом.
ГЭНРО: Если бы меня спросили: «Что ты думаешь о монахе, который уходит из монастыря и никогда не возвращается?» — я бы сказал: "Он глупец». А на вопрос: «Что ты думаешь о монахе, который уходит из монастыря для того, чтобы вернуться?» — я бы ответил: «Он — бегущая лиса».
НЕГЭН: Гэнро предоставляет монахам свободу приходить и уходить, когда они того пожелают. Ни один мастер не должен заставлять своих монахов оставаться в монастыре, но монах, который оставляет одного учителя и уходит к другому — глуп, потому что он позволяет себе грубо и несправедливо наказать как своего учителя, так и себя.
В этом дзэндо я никогда не считаюсь с тем, кто уходит или приходит. Частый посетитель может думать, что его место здесь. Его мысль верна, но если он перестанет приходить, я не упускаю его. У пришельца, приходящего в этот скромный дом, может возникнуть впечатление, что здесь происходит странное и он больше не придет. Я уважаю его мнение, но он не может уйти от меня, ибо я дал клятву спасать все живые существа, включая его. Если ктонибудь спрашивает: «Что ты думаешь о человеке, который перестает приходить сюда?» — я отвечу: «Я могу увидеть его на улице». А на вопрос: «Что ты думаешь о человеке, который возвращается в этот дом?» — я отвечу: «Как поживаешь? Рад видеть тебя».

39. Три зова

Хунькэши, учитель императора, позвал своего слугу Иньхена. Иньхен ответил: «Да». Хунькэши, чтобы проверить своего ученика, повторил: «Иньхен!» Иньхен ответил: «Да». Тогда Хунькэши позвал в третий раз: «Иньхен!» Иньхен ответил: «Да». «Я должен наказать тебя за все это, — сказал Хунькэши, — но на самом деле ты должен наказать меня».
НЕГЭН: Хунькэши в течение 40 лет оставался в горном убежище, уединяясь там, но в конце концов был обнаружен императором и был заставлен обучать коронованную особу. Во время этой истории ему было уже больше ста лет, а его ученик Иньхен был хорошо обученным дзэнским монахом, еще молодым, способным получить свет Дхармы от своего учителя. Когда учитель позвал: «Иньхен!» и Иньхен ответил: «Да», диалог подошел к концу. Хунькэши был старым человеком и хотел убедиться в понимании своего ученика. Иньхен понял это и терпеливо ответил. Он ожидал замечаний своего учителя и был счастлив услышать их. Какая прекрасная картина понимания и гармонии!
ГЭНРО: Старый мастер был достаточно добросердечен, а молодой ученик самоотверженно служил ему. К чему наказания?
Да потому, что человеческие поступки очень неопределенны. Человек не должен, если он хочет жить свободно, устанавливать себе какой либо образ жизни.
НЕГЭН: Когда дзэнский учитель зовет по имени своего ученика, он имеет в виду постучать во внутреннюю дверь природы Будды. Если учитель хочет, чтобы ученик сделал чтонибудь обычное, он не должен был бы звать его второй раз. В дзэне ни учитель, ни ученик не должны тратить время, материал, слова, мысли или энергию.

40. Сухой ручей

Монах спросил Сюфена: «Когда старый ручей дзэна высохнет и в нем не останется ни капли воды, что я смогу увидеть там?» Сюфен ответил: «Существует бездонная вода, которую ты не можешь увидеть». Монах снова спросил: «Как человек может пить эту воду?» Сюфен ответил: «Он это должен делать не при помощи рта».
Позднее монах пошел к Чжаочжоу и пересказал этот диалог. Чжаочжоу сказал: «Если нельзя пить воду ртом, то ее также нельзя пить через ноздри». Тогда монах повторил свой первый вопрос: «Когда старый ручей дзэна высохнет, и в нем не останется ни капли воды, что я смогу увидеть там?» Чжаочжоу ответил: «Вода станет горькой, как хинин». «Что же станет с тем, кто выпьет эту воду?» — спросил монах. «Он поплатится жизнью», — был ответ.
Когда Сюфен услышал об этом диалоге, он выразил благодарность Чжаочжоу, сказав: «Чжаочжоу — живой Будда. Я не буду в будущем отвечать на вопросы». С этого времени он посылал всех новичков к Чжаочжоу.
НЕГЭН: До тех пор, пока будет оставаться хоть слабый след дзэна, ручей полностью не иссякнет. Каждый, кто приходит сюда, приносит свой собственный привкус, чтобы добавить к потоку. Когда Чжаочжоу говорил о потере жизни, он имел в виду потерять себя самого и погрузиться в Нирвану. Человек, который старается стать мудрецом, должен пройти через многие трудности и даже утолить свою жажду горечью. И если вас не заботят все эти препятствия, я говорю: «Идите к нему».

41. Трипитака Туншаня

Туншань, мастер дзэна, сказал: «Трипитака, полное собрание буддийских писаний, может быть выражена одним этим иероглифом». Паюнь, другой мастер, проиллюстрировал слова Туншаня таким стихотворением:
Каждый штрих иероглифа ясен и нет нужды объяснять его,
Будда пытался написать его, затратив на это много времени.
Почему бы не поручить эту работу гну Вану, мастеру каллиграфии?
Его умелая рука хорошо справится со всеми требованиями.
НЕГЭН: Трипитака, посанскритски «Три корзины», содержит Суттапитаку, или священные писания; Винаяпитаку, правила и законоположения братства; и Абхидхармапйтаку, комментарии к учениям. Ко времени этого коана было 5048 томов, объемлющих полный текст, который, как сказал Туншань, можно выразить одним иероглифом. Что это за иероглиф? Не нужно обращать внимание на стихотворение Паюня. Если под ним он подразумевал сатиру, то это была его плохая шутка.

42. Южная гора

Шишуань жил на Южной горе, а Куанхи — на Северной горе. Однажды монах из северного монастыря пришел в Южный, и Шишуань сказал ему: «Мой Южный монастырь не выше по сравнению с монастырем на севере». Монах не знал, что сказать, и промолчал. Когда монах вернулся к Куанхи и рассказал ему о том, что говорил Шишуань, Куанхи заметил: «Ты бы сказал ему, что я готов войти в Нирвану почти каждый день».
НЕГЭН: Этот монах вынашивал идею сравнения, так как он посещал один монастырь за другим. Шишуань прочитал это на его лице и попытался исправить идею, но монах смутился и промолчал — молчание это не имело ничего общего с дзэном. Когда же он возвратился в первый свой монастырь, добросердечный мастер не выругал его, пытаясь вместо этого показать без сравнения на тождество. Человеческое стремление является причиной страдания, а страдание приносит стремление к еще чемунибудь другому; таким образом человек никогда не может избегать Сансары, беспокойства, суетной мирской жизни. Нирвана гасит страдание, разрушая стремление. Оба мастера, выразили невозмутимое спокойствие. Мы всегда должны быть осторожны по отношению к человеку, вынашивающему идею сравнения и посещающему одно собрание за другим. В этом нет пользы ни для кого.

43. Конечная истина дзэна

Монах спросил Суаньша: «Когда старые мастера без слов проповедовали Дхарму с молоточком или опахалом от москитов, выражали ли они конечную истину дзэна?» Суаньша ответил: «Нет». «Тогда, — продолжал монах, — что же они показывали?» Суаньша поднял свое опахало от москитов. Монах спросил: «Что же такое конечная истина дзэна?» «Подожди, пока ты добьешься реализации», — ответил Суаньша.
НЕГЭН: Монах, как и многие другие люди, оставался верным своим собственным предубеждениям, как единственно возможным решениям. Суаньша пытался изменить это представление, когда сказал «нет». Монах же не мог освободиться от своего представления, даже после вполне очевидных объяснений. Когда же он спросил о конечной истине дзэна, он был подобен человеку, стоящему у входа в город и при этом спрашивающему, где находится этот город. Тогда Суаньша отказался от попытки чтолибо объяснить монаху и сказал: «Подожди, пока ты добьешься реализации».
ГЭНРО: Если бы я был Суаньша, я бросил бы опахало, вместо того, чтобы произносить такую вялую речь.
ФУГАИ: Слова моего учителя, может быть, были бы хороши для того, чтобы помочь Суаньша, но жаль, что он должен был пользоваться ножом мясника для того, чтобы разрезать цыпленка.

44. Нанхуань отвергает как монаха, так и мирянина

Монах пришел к Нанхуаню, стал перед ним и сложил руки на груди. Нанхуань сказал: «Ты слишком мирянин». Тогда монах сложил руки ладонь к ладони. «Ты чересчур монах», — сказал Нанхуань. Монах не проронил ни слова. Когда другой учитель услыхал об этом, он сказал своим монахам: «Будь я монахом, я освободил бы свои руки и ушел прочь».
НЕГЭН: Когда монах пришел для мандзэна, он намеревался выразить свою свободу, не придерживаясь правил, которые нужно соблюдать, когда входишь или покидаешь дзэндо, но первые слова Нанхуаня встряхнули его так, что он изменил свое отношение. Где тогда была его свобода? Мир наполнен людьми, которые являются кемто «чересчур», и людьми, которые думают, что будучи борцами с традиционными верованиями, они могут выразить свою свободу. Они все ограниченны. Свободный человек не выставляет свою свободу. Он свободен, поэтому проходит почти незамеченным, так как он ни к чему не присоединяется. Правила и законы никогда не волнуют его. Он может покориться или уйти — это не имеет значения.
ГЭНРО: Будь я Нанхуань, я бы сказал монаху: «Ты чересчур глупец», а мастеру, который сказал, что он освободил бы свои руки и ушел: «Ты слишком безумен». Действительное освобождение ничего не содержит в себе, что можно было бы ощутить, изменить: ни цвета, который можно видеть, ни звука, который можно слышать. Свободный человек ничего не имеет в своих руках. Он никогда ничего не планирует, а реализует в соответствии с действиями других. Нанхуань был умелым учителем. Он освободил петлю на веревке монаха.
НЕГЭН: Сайлас Хаббард однажды сказал: «По мере того, как я старею, я упрощаю мою науку и мою религию. Книги значат меньше для меня, молитвы значат меньше для меня; лекарства значат меньше для меня; но мир, дружба, любовь и жизнь, полная полезности, значат для меня больше… определенно больше».
Здесь мы видим хорошего американца, который изучал дзэн, как и следовало ожидать, в старом возрасте. Но зачем нужно ждать, пока он постареет?
Многие люди не знают, как освободить себя от науки и религии. Чем больше они занимаются наукой, тем больше они создают разрушающую силу. Их религия является слишком тяжелой одеждой для прогулки при легком весеннем ветерке. Книги являются для них бременем, а молитвы — красивыми извинениями (оправданием, отговоркой). Они поглощают лекарства, но они не уменьшают свою болезнь физически или психически. Если бы они действительно желали мира, дружбы, любви и деятельной жизни, полной отдачи, они должны были бы освободить себя от всякой мишуры и иллюзии для того, чтобы понять дух свободы.

45. Юти спрашивает Будду

Юти, премьер, спросил мастера Таотюна: «Кто такой Будда?» Мастер резко окликнул: «Ваше величество!» «Да?» — наивно ответил премьер. Тогда мастер спросил: «Что еще вы ищете?»
НЕГЭН: Юти собирал различные ответы учителей дзэна, которых он посетил, задавая им этот вопрос, как другие люди собирают монеты или марки. Он достаточно хорошо знал о дзэне, чтобы быть способным оценить некоторые из ответов, но он не был вполне подготовленным к такому ответу; настолько, что даже забыл, почему он так встретил этого мастера. Его «да» было таким же простым и естественным, как ответ ребенка на зов матери.
ГЭНРО: Его величество, вероятно, ударил обо чтото свою голову, но я не уверен, был ли это настоящий Будда или нет. Не ищи рыбу на вершине дерева, Не кипяти бамбук, когда ты возвращаешься домой. Будда, Будда и Будда… Глупец владеет только бечевкой для монет.
НЕГЭН: Одному китайцу понравилось блюдо из побегов бамбука и хозяин рассказал ему, как был приготовлен бамбук. Придя домой, он срезал кусок уже выросшего бамбука и в течение нескольких часов тщетно пытался приготовить его.
В Китае и Японии люди обычно держат свои монеты на бечевке, продетой в отверстия в центре монет. Однажды глупец схватил конец бечевки после того, как монеты уже соскользнули с нее. Многие люди хватаются за пустую веревку, надеясь, что тем самым они держат настоящий клад.

46. Идеограмма, обозначающая разум

Старый монах нарисовал китайскую идеограмму разума на воротах, окне и стене своего маленького дома. Фаень это неверным счел и исправил со словами: «Ворота должны иметь обозначение для ворот, а окно и стена должны иметь каждое свое обозначение». Суанху сказал «Ворота не нуждаются в обозначении, так же, как не нуждаются в этом окно и стена».
НЕГЭН: Старый монах рассматривал ворота, окно и стену как проявление разума. Он уподоблялся Гегелю, который видел мир как великий мыслительный процесс, с той разницей, что Гегель был погружен в теорию, а монах освободился от нее. В то время как абсолютный идеализм Гегеля присоединяется к чемулибо, чтобы оформить в действительность, монах вышел за пределы мысли, имен и названий р. решил жить в доме, в котором ворота, окно и стена являются ни чем иным, как разумом.
Фаень частично поддержал монаха, но выразил это отлично от него. Он должен был сказать ему: «Я доволен воротами, окном и стеной. Зачем ты повесил на них ярлык разума?»
Суанху понимал, что вещи проявляют себя и совсем без имени.
ГЭНРО: Я бы написал «окно» на воротах, «стена» на окне и «ворота» на стене.

47. Буддизм Тичуаня

Однажды Тичуань, принимая у себя в гостях ученика Лаофу, шдал ему вопрос: «Как ваш учитель учит вас буддизму?» «Наш учитель, — отвечал монах, — говорит нам, чтобы мы закрыли глаза, дабы не видеть дурного, заткнули уши, дабы дурного не слышать, приостановить умственную деятельность, чтобы не формировать ложных идей».
Тичуапь сказал: «Я не прошу тебя закрыть глаза, ибо ты ничего не увидишь, я не прошу тебя заткнуть уши, ибо ты ничего не услышишь. Я не прошу прекратить умственную деятельность, ибо ты не сумеешь сформировать вообще никакой идеи».
НЕГЭН: Этот монах был очень молод и в дзэне — новичок. Его ум постоянно обращался и привязывался к вещаем дурным и бесполезным. Его учитель из жалости преподнес ему урок из азов дзэна, но, поскольку наставления подобного рода даются индивидуально, молодому человеку следовало бы сказать: «Мой учитель говорит мне». Указания Тичуаня, несомненно, трудны для этого юноши.
Если у вас нет привязанности к вещи, которую вы можете увидеть, она просто отбросит тень на ваши глаза и уйдет, не оставив и следа на зеркале вашего разума.
Если вы не обращаете особого внимания на то, что вы можете усльшать, ни один звук в вас не задержится.
Вы можете думать: это — верно, то — не верно, но вы не в состоянии перенести картину неизменной из прошлого в будущее, и сегодня она уже другая (по сравнению со вчерашней).
Бесполезно смотреть до тех пор, пока вы не создадите свой собственный образ. Бесполезно слушать, покуда у вас нет возможности фиксировать услышанное. Не существует какой бы то ни было формы мысли, пока вы не построите ее сами.
ГЭНРО: Я не прошу вас закрывать глаза. Только скажите мне, что такое ваши глаза? Я не прошу вас закрывать уши.
Только скажите мне, что такое ваши уши? Я не прошу вас приостанавливать вашу умственную деятельность, только скажите мне, что такое ваша умственная деятельность?
НЕГЭН: Некоторые из вас закрывают глаза во время медитации. Почему вы также не затыкаете и уши? Почему не приостанавливаете свою умственную деятельность?
Некоторые из вас не закрывают глаза во время медитации. Почему вы не слышите звуков беззвучных? Почему не формируете мысль, лишенную формы?

48. Чистый листок бумаги Цзюаньша

Цзюаньша послал монаха к своему старому учителю, чтобы тот приветствовал последнего от его имени. Цзюфень собрал своих монахов и в их присутствии распечатал послание Цзюаньша. В конверте не оказалось ничего, кроме трех чистых листков бумаги. Цзюфень показал их монахам со словами: «Вы понимаете?» Ответа не последовало и Цзюфень продолжал: «Мой беспутный сын пишет как риз то, что я и предполагал». Когда посланец возвратился к Цзюаньша, он рассказал ему о том, что произошло в монастыре Цзюфеня. «Старик выживает из ума», — сказал Цзюаньша.
НЕГЭН: Цзюаньша был неграмотным рыбаком до того, как он стал монахом и начал постигать дзэн под руководством Цзюфеня. К тому времени, о котором идет речь, он был уже весьма известным учителем и Цзюфень, гордясь учеником, показал письмо монахам. Монахи, ожидавшие увидеть красивые ровные строки, от неожиданности ничего не могли ответить, и потому промолчали, когда Цзюфень спросил, поняли ли они.
Как мастер дзэна, Цзюфень сказал слишком много в похвалу своему бывшему ученику.
Дзэн подобен молнии. Глаз человеческий проследить его не в силах. В момент, когда учитель показал монахам чистый лист, их дневной урок был окончен и им следовало проститься и возвратиться в зал для медитации, не предоставляя учителю возможности похвастать своим беспутным сыном.
Монах, посланный Цзюаньша, был болваном. Вместо того, чтобы принести ответ, он, возвратясь, описал Цзюаньша сцену, происшедшую в монастыре, и последний, чтобы спасти репутацию семьи, вынужден был сказать: «Мой старик выживает из ума».
Все мысли, таким образом, были стерты, включая и воспоминание о чистом листке бумаги.
Сегодня человек использует радио и телевидение для передачи вестей на другой конец земли, но не имея дзэна, он использует пропаганду в эгоистических целях, распространяя ненависть и страх, и человечество не знает покоя ни днем, ни ночью.
Является ли человек все еще беспутным сыном Небес? Впадает ли он в слабоумие древних цивилизаций? Нет, он просто принял чрезмерно большую дозу снотворного и его мучают во сне кошмары.

49. Проповедь Дхармы Ичуаня

Когда мастер Ичуань занял свое место, чтобы начать проповедовать Дхарму, из группы слушателей вышел мирянин и стал прогуливаться с запада на восток у колонн храма. Затем свой дзэн продемонстрировал монах, прогуливаясь с запада на восток.
«Мирянин понимает дзэн, — сказал Ичуань, — а монах не понимает».
Мирянин подошел к Ичуаню со словами: «Благодарю за похвалу», но прежде, чем он успел договорить, мастер ударил его палкой и затем спросил: «Может ли ктонибудь сделать вывод из этого коана?» Никто не ответил. «Тогда, — сказал мастер, — я его сделаю сам». Он бросил посох и ушел в свою комнату.
НЕГЭН: Дзэнские монахи усердно исповедовали Дхарму. Чем меньше слов, тем лучше. Иногда присутствующий задает вопрос и учитель отвечает, иногда ктото из слушателей приближается к учителю, чтобы выразить свое понимание. Учитель одобряет или не одобряет, и на этом урок заканчивается. Учитель является слушателем и слушатель — учителем. Все происходящее касается всех присутствующих, и никто не свободен от ответственности.
И мирянин, и монах в равной мере продемонстрировали свою свободу, и им следовало спокойно хранить свое сокровище, независимо от того, что сказал мастер.
Фугаи сказал о мирянине: «Утренние облака спустились в лощину меж гор», и о монахе: «Вечерний дождь стучит в окно хижины». Нет притворства, нет искусственности — это и есть свобода.
Для учителя положение мирянина таково, что всегда «чем дальше, тем лучше», оно всегда становится лучше с течением времени, монах же никогда не достигнет совершенства.
Ичуань, возможно, сказал: «Сахар — сладкий, а перец — острый». Мирянин заслужил удар, поскольку он привязался к одобрению, а монах — потому что желал ускорить постижение.
Не было смысла более останавливаться на этом инциденте, поэтому слушатели сидели молча.

50. Храм Паофу

Однажды Паофу сказал своим монахам: «Когда некто проходил позади храма, он встретил Чжуаня и Ли, но никого не видел перед храмом. Почему? Какую из двух дорог ему полезней избрать?» Один из монахов сказал: «Возможно, у него чтото не в порядке со зрением. Какая может быть польза, если ничего не видишь?» Мастер выругал монаха: «Глупец! С храмом всегда так». Монах сказал: «Если бы это был не храм, следовало бы чтото увидеть». Мастер ответил: «Я говорю о храме и более ни о чем».
НЕГЭН: Храм — это действительность. Когда человек обращен к нему лицом, он не видит ничего. Его невозможно распознать (различить). Вы можете, например, идти в толпе, никого не узнавая и забыв даже о том, кто вы. Это Паофу и называет «перед храмом». Но в тот момент, когда вы видите знакомого, киваете, улыбаетесь и даже останавливаетесь, чтобы с ним поздороваться, вы идете уже позади храма.
Если во время медитации вы воссоздаете образ своего друга, вы не медитируете, а мечтаете. Мастер не ругает вас за это, но показывает, «как легко вы соскальзываете с одной дороги на другую, не привязываясь ни к одной.
Его вопрос «Почему?» и является ответом. Монах не вошел в действительность, но пытался рассуждать о видении и отсутствии такового. Монах упрямо цеплялся за мир окрашенный. «Если бы это был не храм следовало бы чтото увидеть». Ему следовало бы оставить дзэн и заняться юриспруденцией.
Сен Сяку сказал: «Мир характеризуется изменчивостью и непостоянством». Тот, кто не возвысился над мирским, мечется из стороны в сторону в водовороте страстей. Но тот, кому известно положение вещей, видит бесконечное в конечном и сверхъестественное в явлениях и благословен он среди страданий и бедствий.

51. Хаень возвращается к миру иллюзий

Монах спросил Хаеня: «Как человек посвященный (знающий, понимающий, просветленный) возвращается в мир иллюзий?»
Мастер ответил: «Разбитое зеркало никогда не станет снова таким же гладким. Сорванный цветок никогда не возвратится на ветвь».
НЕГЭН: Этот монах пошел дальше собственного опыта, пытаясь представить себе человека просветленного (посвященного). Почему он сам не станет посвященным, ведь тогда он будет знать ответ.
Ответ Хаеня легко может быть превратно истолкован. Он вовсе не имеет в виду то, что посвященный, возвращаясь к иллюзиям, теряет свое благородство. Наоборот, по аналогии Хаеня это проявление истинно просветленного ума. Будда (Будда, в том смысле, в каком это имя здесь употреблено, означает «посвящение», а не Будду Шакьямуни, основателя религии. Буддизм основывается на утверждении, что все люди обладают потенциальной возможностью стать Буддой в этой жизни, и для осуществления этого требуется лишь их желание и упорство.) — ядро культуры, но Бодхисаттва — это энергия буддизма, его деятельность. Для него не существует двух миров: с иллюзиями и без них. И его жизнь посвящена спасению всех разумных существ. Подобно цветку монаха, он может цвести и в грязной воде.
Джон Голсуорси сказал однажды: «Человек, которого попросили бы определить существенные черты джентльмена, используя термины в их наиболее широком смысле, предположительно ответит следующее: желание поставить себя на место другого, ужас от мысли насильно ввергнуть других людей в положение, из которого он сам никогда бы не выпутался. Власть делать то, что кажется наиболее правильным, независимо от того, что могут сказать или подумать об этом другие».
ГЭНРО: Дабы иллюстрировать эту историю, я процитирую старинное китайское стихотворение:
Взгляни — вечерняя заря
Воздвигла стену над озером.
Кудрявое облачко возвращается к лесам и растворяет в себе целую деревню.
«Чтение сутры и диалектика не раскроют учение.
Учение подобно слепой каменной черепахе в пустыне».

(Из стихотворения Гэнро к. коану № 52).

52. Ючуань изгоняет своего ученика

Танся пришел к Ючуаню, а тот в это время спал. «Дома ли ваш учитель?» — спросил Танся у находившегося там ученика. «Да, дома, но он никого не хочет видеть», — ответил монах. «Вы глубоко проникли в его мысли», — сказал Танся. — «Это неважно. Даже если явится сам Будда, мой учитель и его не захочет видеть». «Вы, конечно, хороший ученик. Ваш учитель может гордиться вами», — с этими словами похвалы Танся покинул храм.
Когда Ючуань проснулся, монах повторил ему этот диалог. Учитель ударил монаха палкой и прогнал его из храма.

НЕГЭН: Дежурный монах демонстрировал свой недавно обретенный дзэн по первому представившемуся случаю вместо того, чтобы спрятать его. Танся это сразу понял и его слова должны были пристыдить монаха, заставить его замолчать. А вместо этого он с гордостью повторил диалог своему учителю и тот выгнал его из храма.
Тот факт, что Танся потом стал вслед за Ючуанем национальным учителем, доказывает, что нет безнадежных случаев, поскольку всякое разумное существо имеет в своей природе Будду.
Когда ктолибо думает, что он имеет дзэн, он его мгновенно теряет. Почему он не следует учению незаметно и бесшумно?
Когда Танся впоследствии услыхал, как грубо обошелся Ючуань со своим учеником, он сказал, что Ючуань справедливо заслуживает быть названным национальным учителем.

53. Пища для Енту

Когда Чиншуань пришел к Енту, жившему в тихом уединении, он спросил, всегда ли тот имеет что поесть дважды в день. «Четвертый сын из семьи Чуаня поддерживает меня, я ему многим обязан», — сказал Енту.
«Если ты недостаточно хорошо исполняешь свой долг, ты будешь рожден быком в следующей жизни и должен будешь возместить этому человеку все, что задолжал ему в этой», — предостерег Чиншуань. Енту приложил два пальца ко лбу и ничего не сказал.
«Если ты имеешь в виду рога, то ты должен был раздвинуть пальцы и приставить их к макушке». — Прежде чем Чиншуань закончил фразу, Енту вскричал: «Чиншуань не понимает, что это значит!»
«Если ты знаешь больше, почему бы не объяснить этого мне?» — спросил Чиншуань. Енту нахмурился и затем сказал: «Ты, как и я, тридцать лет изучал буддизм и все еще блуждаешь вокруг да около. У меня нет с тобой ничего общего», — и с этими словами он захлопнул дверь перед носом Чиншуаня.
В это время мимо проходил четвертый сын из семьи Чуаня и, пожалев его, повел в свой дом, что находился неподалеку. «Тридцать лет назад мы были близкими друзьями, — сказав печально Чиншуань, — но теперь он достиг большего по сравнению со мной и не хочет поделиться».
Этой ночью Чиншуань долго не мог уснуть и. наконец, встал и пошел к дому Енту: «Брат, будь добр, проповедуй Дхарму для меня». Енту открыл дверь и объяснил учение. If a следующее утро посетитель вернулся домой со счастливым постижением.
НЕГЭН: Чиншуань никогда не называл себя учителем, но монахи собирались, чтобы его послушать, и он стал думать, что может учить других. Когда он услыхал о своем бывшем друге Енту, живущем тихо в отдаленной части страны, он доехал проведать его и посмотреть, не было ли у него того, что ему было нужно.
В Китае тех времен старший сын получал львиную долю наследства и каждый последующий все меньшую и меньшую, так что четвертый сын не мог иметь много, даже если он дал Енту пищу и кров. Монах, конечно, должен был чувствовать признательность, если бы он жил, как надо, своею дзэнской жизнью. Енту скромно упомянул свой долг, но тело его было Дхармакайей и он жил со всеми Буддами и Бодхисаттвами.
Чиншуань не мог этого увидеть, поэтому он заговорил о суеверии, что монах, получающий даяния в этой жизни без посвящений, будет работать, как вол, в следующей, чтобы отплатить за все. Енту показал ему реальную жизнь, которая никогда не была рождена и никогда не умрет, но пальцы и лоб не имеют ничего общего с истинно бесформенной формой, он просто показал это с помощью Дхармакайи. Бедный Чиншуань не мог понять и привязался к иллюстрации легенды о перевоплощении, хотя она совершенно чужда учению Будды.
Благодаря своим собственным сожалениям и смущению он позже оказался в безвыходном положении. Когда же он вернулся к Енту с чистым сердцем и пустыми руками, он был способен получить Дхарму. Что это было и как этого достичь, вы можете узнать только сами, своим собственным опытом.

54. Болван Мучу

Когда Мучу, идя по дороге, поравнялся с шедшим мимо него монахом, он окликнул его: «Почтенный господин!» Монах обернулся. «Болван», — заметил Мучу, и каждый пошел своей дорогой.
Этот анекдот был записан несколькими монахами и много лет спустя подвергся критике со стороны некоего Цзюту, который говорил: «Глупый Мучу был неправ. Разве монах не обернулся? С какой же стати он назвал его болваном?»
Позже Ютянь, комментируя эту критику, сказал так: «Глупый Цзюту ошибался. Разве монах не обернулся? Отчего же не назвать его болваном?»
НЕГЭН: В Китае монахи, обращаясь друг к другу говорят «брат». Не важно, каково приветствие, лишь бы оно было в духе дзэна и в нем светилась истинная природа говорящего. Монахи не могут тратить время на ненужные комплименты.
Когда говорил Мучу, его мысль была его голосом и его голос был его мыслью. Если другой монах привязался к голосу, тогда он, вне всяких сомнений, болван.
Цзюту показал, что дзэн монаха проявился в действии, выразившемся в том, что он осудил Мучу, но Ютянь боялся, что Цзюту может ввести в заблуждение других. Он искусно стер его слова из памяти.
Важная черта этого коана в доверии к читателю. Он мо;кет сказать, что молчание — лучший ответ, но даже молчание мо^кет оказаться слишком неуклюжим способом ответа на вопрос дзэна. Недостаточно восхищаться молчанием, нужно жить им. Если он им живет, он его не узнает.
Однажды Карлсйль сказал: «Глядя на шумное безумие окружающего мира…, слова, лишенные смысла, ничего не стоящие действия, приятно размышлять о великой Империи Молчания, что выше звезд и глубже, чем царство смерти. Одна она велика, все остальное — мелко». Красивые слова, но он слишком много говорит и тем самым нарушает Молчание.
Вуцзы сказал: «Когда вы встречаете дзэнского мастера на дороге, вы не можете заговорить с ним и вы не можете встретить его молчанием. Что же делать?»
Вы можете встретить Мучу молчанием, если вы от молчания свободны. Если вы имеете дзэн, то с кем бы вы ни встретились, кого бы вы ни увидели, он в любом случае будет вашим благородным и прекрасным другом.

55. Люцзы перед стеной

Когда монахи приходят получать инструкции по дзэну или приходят с вопросами к Люцзы, последний поворачивается к ним спиной и смотрит на стену. Нанчань, его братмонах, подверг этот метод критике: «Я говорю, чтобы монахи перенеслись во времена, когда Будда еще не был рожден в мире, но немногие из них понастоящему понимают мой дзэн. Простое сидение лицом к стене не принесет монахам никакой пользы».
НЕГЭН: Дзэнские монахи — люди необычные. Если один из них говорит белое, другой скажет — черное. У них нет намерения противоречить друг другу. Их цель — показать бесцветность цвета.
Люцзы повернулся спиной к своим ученикам, лицом — к стене. Великолепная работа, но если делать это слишком часто, монахи могут начать подражать его действиям и передавать подделку в другие монастыри другим монахам.
Хотя Нанчань и предупредил своих монахов о необходимости избегать столь однообразных методов, он также косвенно сам поддерживал Люцзы.
Люцзы не имел другой правды, кроме своего семейного сокровища — так отчего ему не демонстрировать его одним и тем же способом. Инструкции (указания) Нанчаня тоже хороши и стоят больше, чем многие тысячи священных книг, но что толку держаться времени, которое не существует. Я думаю, что если бы Люцзы слышал эти слова, он повернулся бы к Нанчаню спиной, а к стене лицом, как он это делает обычно.
ГЭНРО: Хотите встретить Люцзы? Взберитесь на высочайшую вершину до места, куда не ступала нога человека. Вы хотите встретить Нанчаня? Наблюдайте за падающим листом. Чувствуйте приближение осени.
Священные места не далеки,
Но нет дорог, ведущих к ним.
Если идти, куда укажут вам,
Найдете скользкий,
Покрытый мхом мост.

56. Безымянный человек Линьцзи

Линьцзи однажды сказал своим монахам, что некий безымянный человек живет плотью и кровью, входя и выходя из людей через отверстия на их лицах. Тот, кто не был свидетелем этого, убедится в этом сию минуту.
Один из монахов встал и спросил. «Кто этот безымянный человек?» Линьцзи вдруг вскочил со стула, схватил монаха за шиворот и воскликнул: «Говори, говори!» Монах на мгновение потерял дар речи и Линьцзи ударил его: «Этот безымянный никуда не годится», — сказал он.
НЕГЭН: Этот безымянный человек не имеет пола, мужского или женского. Это — ни живое существо, ни мертвое. Он не богат и не беден. Он ни мудр, ни глуп. Он ни молод, ни стар Он ни сын Бога, ни дитя Сатаны.
Линьцзи сказал, что безымянный живет плотью и кровью, но не давайте ввести себя в заблуждение. Этот безымянный и есть самое плоть и кровь, так что не предполагайте ничего иного
У нас пять отверстий (входов) на лице: глаза, уши, рот, нос и кожа. Мы видим форму и цвет глазами, запахи обоняем носом, вкус ощущаем ртом, и испытываем ощущения кожей. Мы считаем, что существует пять миров, видимый, слышимый, обоняемый, вкусовой и осязаемый, и передаем впечатления, полученные от каждого из них, используя множество названий.
Дзэн встречает безымянного лицом к лицу. Те, кто встретил его однажды, никогда его не забудут. Они примут истинность утверждения Линьцзи без малейших колебаний.
Линьцзи вызвал безымянного монаху, который о нем спрашивал, но дзэн монаха еще не созрел. Другие монахи, наблюдавшие безымянного в этой пьеске, оценили это по достоинству. А те, кто не сумел, остались мучениками в истории учения, но мы можем воскресить их в любое время. Лампа Дхармы горит вечно во всех десяти сторонах.

57. Статуя Авалокитешвары

Однажды корейцы попросили одного художника в ШеКьяе (Китай) сделать деревянную статую Авалокитешвары в полный рост
Работа была закончена, статуя перевезена в гавань для погрузки на корабль, и тут она как будто приросла к берегу и сдвинуть ее с места было выше человеческих сил. После переговоров между корейцами и китайцами было решено оставить статую в Китае. Тогда статуя приобрела свой нормальный вес и позднее была освящена в храме Минчинь.
Какойто человек пришел засвидетельствовать свое поклонение статуе и сказал: «В сутре мы читаем, что Авалокитешвара обладает чудесной силой и во всех землях десяти сторон нет места, где бы он не явил себя. Почему же священная статуя отказалась плыть в Корею?»
НЕГЭН: Очевидно, художник создал такую прекрасную статую, что китайцы не захотели с ней расставаться. Суеверия и массовая психология довершили остальное.
Авалокитешвара символизирует любовь, доброту и мудрость. Художнику удалось отразить отсвет этого в статуе. Всякий монах может выразить это любыми другими средствами. Корейцам следовало использовать собственную культуру для создания собственного символа.
ГЭНРО: Любое место — земля, где он явил себя, тогда почему же он должен был отправиться именно в Корею?
НЕГЭН: Существует такая поговорка в дзэне: «Тысяча озер отражают тысячу лун. Если н ет лун, небеса расширяются безгранично». Многие корейцы постигли дзэн и создали образ Авалокитешвары, использовав собственные символы.
ГЭНРО:
Тот, кто прячет глаза,
Никогда не увидит Авалокитешвару.
Почему просит он иностранца
Вырезать статую из дерева?
Неподвижная статуя на берегу —
Это не Авалокитешвара,
Святыня в храме не Авалокитешвара.
Пустым вернулся корабль в Корею.
Но человек, открывший глаза,
Разве не он — Авалокитешвара?

58. Причуды Byнеба

Вунеб, (национальный) учитель, сказал: «Если кто воображает, что знает чтолибо о святых или посредственностях, то хоть эти фантазии — материя тонкая и деликатная, она достаточно прочна, чтобы затащить его вниз, на уровень животного».
НЕГЭН: Вунеб, один из последователей Мацзы, был какоето время учителем императора. Его настоящее имя было Тата, но по книгам он известен как Вунеб, под именем, данным ему императором и означающим «не карма».
Когда к нему приходили за тем, чтобы получить персональные указания, он обычно говорил: «Не взращивайте фантазий, ни плохих, ни хороших, ни о святых, ни о посредственностях. Если перед самой смертью вы не сумеете разорвать тонкую ткань ваших фантазий, вы будете рождены ослом или лошадью в следующей вашей жизни».
Гэнро не понравилось это замечание насчет перевоплощения и он изменил его слова так, как мы читаем их сейчас.
В дзэне нет представления о душе, пересекающей грань между этой жизнью и следующей или жизнью человеческой или жизнью животного. Вы можете умереть в любую минуту. Когда вы погружаетесь в свои фантазии, вы, вполне вероятно, можете не успеть всплыть. В тот момент, когда море вашего ума волнуется, спокойствие потревожено и мир нарушен. Если вы бросаете монету в спокойную и гладкую воду, круги, идущие по ней, усиливают друг друга, и неважно, была монета золотой или медной.
Вунеб, возможно, имел представление о «не карме», но это был только каменный Будда, изваянный и неподвижный.
ФУГАИ: Почему вы отвергаете идею о делении на святых и посредственностей? Почему вы боитесь, что вас затащит на более низкую ступень? Хороший актер никогда не выбирает свою роль. А плохой всегда на свою роль жалуется.
ГЭНРО: Если вы хотите уточнить идею о святых и посредственностях, вы должны сделаться ослом или лошадью. Не испытывайте ненависти к врагу, если хотите одолеть его.
Святые и посредственности,
Ослы и лошади,
Все они тащат вас вниз.
Когда на голове вашей
Не останется и тени волоска
Будь добр, монах,
Живи одной жизнью,
Свободный от дуалистической инерции.
Старые мастера знают твою болезнь
И льют о тебе слезы.

59. Деревянный подлокотник

Однажды в монастыре Иличуань повармонах принимал у себя в гостях монахасадовника. Когда они сидели за столом, раздалось птичье пение. Только оно смолкло, садовник постучал пальцем по ручке кресла. Птица запела снова, но скоро замолчала. Садовник постучал еще — пение не возобновлялось. «Понял?» — спросил монах. «Нет, — ответил повар, — не понял». Садовник в третий раз постучал по креслу.
НЕГЭН: Садовник в монастыре выращивает для кухни, т.е. для повара, овощи. У этих двух людей сами собой складываются близкие дружеские отношения.
Естественно для птицы петь, вот она и пела. Садовник изучил повадки этой обитательницы гор, вот почему в ответ на его особый стук птица запела снова, но к тому времени, когда стук раздался во второй раз, птичка уже улетела.
Повар живет в мире желаний. Ему приходится думать о ртах и желудках других монахов.
Когда садовник постучал в третий раз, передавая послания природы, повар оказался к нему глух.
ГЭНРО: Птица просто пела. Садовник просто принимал ее. А затем птица улетела. Вот и все. Почему же повар не понял? Потому, что у него на уме чтото было.

60. Священные плоды Юаньменя

Жил когдато Юаньмень в храме, который люди называли часовней священных (святых) деревьев. Както утром пришел к нему чиновник (из департамента), вызвал его и спросил:
«Ну, как? Священные плоды уже созрели?» «Ни один из этих плодов никем, никогда и ни разу не был назван зеленым», — ответил Юаньмень.
НЕГЭН: Персиковые деревья начинают плодоносить через три года, священные через восемь. Священные деревья скорее могли вырасти во дворе храма, чем в любом другом месте. Китайский чиновник знал, конечно, что речь идет о плодах мудрости и хотел увидеть дзэн Юаньменя в действии — и не через 3 или 8 лет, а сразу.
В ответе Юаньменя плод дзэна показывает себя. Познание приходит постепенно по мере того, как человек наблюдает за созреванием плода, но реализация дзэна происходит позднее, когда плод наливается и краснеет.
ГЭНРО: Его дзэн не созрел. Его слова бесцветны.
ФУГАИ: Я люблю этот зеленый плод.
НЕГЭН: В этом дзэндо, судя по его названию, был дзэн. Когда спрашивают, какой дзэн здесь можно получить, как ответить на этот вопрос? Мы не привозим свой дзэн, когда въезжаем в новое жилище, мы не оставляем его в прежнем. Мы не делим его на части, запихивая по кусочку в свой карман. Когда мы зажигаем лампаду и воскуряем фимиам, наш дзэн вспыхивает, заливает наше жилище от пола до потолка, насыщая собою каждый уголок. Отдай должное вопрошающему или пожми ему руку. Умный он задал вопрос или глупый — совершенно неважно. Он тоже имел дзэн, который никто не называет зеленым.
ГЭНРО:
На дереве священном (святом)
Плоды священные (святые) растут.
Их сколько? Один, два, три.
Они еще незрелы, но и не зелены.
Возьми, сорви их.
Тверды они, как пушечные ядра.
Когда китайский чиновник
Пытался откусить от плода
С дерева Юаньменя в священной часовне,
Он сломал зубы.
Не знал он, что размеры плода таковы,
Что он вмещает небо и землю и все живое на ней.