БУДДИЙСКИЕ ПРИТЧИ

Rosi Рубрика: НОВОСТИ
0

ОГЛАВЛЕНИЕ:

1. О БУДДИЙСКИХ ПРИТЧАХ
2. ОБ ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ "СУТРЫ СТА ПРИТЧ"
3."СУТРА СТА ПРИТЧ" КАК ПАМЯТНИК КИТАЙСКОЙ ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
4. ПЕРЕВОДЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ "СУТРЫ СТА ПРИТЧ"

1 . О БУДДИЙСКИХ ПРИТЧАХ

Предлагаемый перевод "Сутры ста притч" (Бай юй цзин, знакомит русского читателя с весьма своеобразным памятником китайской литературы. По давней традиции эта книга входит в свод буддийских сочинений на китайском языке Да цзан цзин или в китайскую Трипитаку1, в раздел Бэньюань, ( "Первопричины", от санскритского jаtaka — "джатака"). Так называются в буддизме рассказы о предыдущих перерождениях Будды и других святых. Отдельные джатаки обычно связываются между собой с помощью причинной связи: состояние, которого достигает человек или иное существо в новом перерождении, обусловлено его благими или злыми делами (кармой) в перерождении предыдущем.

Однако не все произведения раздела Бэньюанъ могут быть названы джатаками. Сюда же входят легенды и притчи, объединяемые под названием "авадана" (avadana) , или по-китайски пиюй "уподобления" , из которых нас здесь будут интересовать только краткие "уподобления", т.е. собственно притчи2. Как правило, аваданы, в том числен притчи, отдельными произведениями не являются. Это скорее один из приемов, употребляемых при рассказывании 
__________________
* В Китае имеется несколько старинных изданий всего свода, наиболее раннее относится к 1239 г. Мы пользуемся японским изданием Дз. цзан цзин., наиболее полным по составу и надежным в смысле учета всех вариантов входящих в свод текстов. Оно носит название —
(Заново составленная Трипитака годов Тайсё. T.I-LXXXV. Токио, 1924-1929). "Сутра ста притч" входит в т.IV "Трипитаки Тайсё", №209, с.534-557.
** Притчи противопоставляются обширным аваданам-преданиям; примером такой аваданы является текст, опубликованный в книге: Бон-гард-Левин Г.М., Волкова О.Ф. Легенда о Кунале (Kunalavadana из неопубликованной рукописи Asokavadanamala). М., 1963.

сутр. Связан этот прием с понятием "средства" (фанбянь, санскр. upaya).

В сутрах, в том числе и особенно в самой популярной из них — "Сутре о лотосе сокровенного закона", Saddharma-pundarlka-sutra)3, неоднократно говорится об опасности излагать для непосвященных сокровенный закон учения Будды непосредственно и во всей его глубине. Неподготовленный человек может испугаться, даже отвратиться от истинного пути, в положениях своих несходного с привычными представлениями этого мира.

Поэтому лучше действовать исподволь, с помощью особых средств, одним из которых и является рассказывание притч, где сложное и непривычное понятие уподоблено привычным житейским вещам. Одна из притч "Сутры о лотосе сокровенного закона", чаще кратко называемой "Лотосовой сутрой" (цзюань 2), которую мы вследствие ее обширности приведем только в кратком изложении , служит хорошим примером таких рассказов и в то же время иллюстрирует, как с помощью притчи объясняется само понятие "средства". Условно эту притчу (в подлиннике названия не имеющую) обычно называют "Притчей о сыне-бедняке".

У одного богача был блудный сын, живший в бедности и добывавший себе пропитание собственным трудом. Долгие годы отец повсюду его разыскивал, но безуспешно. Однажды сын-бедняк неожиданно столкнулся с отцом, испугался роскоши богатого подворья не узнанного им родителя и пустился наутек. Тогда отец велел догнать его и дал сыну привычную для того самую черную работу. И только после ряда постепенных повышений, после того как сын по своему положению приблизился к отцу, богач открыл своему отпрыску, кто он такой, и назначил его своим наследником. В заключение этой истории ученики Будды уподобляют самих себя блудным сыновьям, а Будду — отцу, который постепенно, шаг за шагом, с применением приемов -"средств" приводит своих духовных сыновей на путь истины.

Как и обычно в буддийских сочинениях, приведенная притча есть лишь "средство", употребленное в более обширном повествовании, и как самостоятельное произведение рассматриваться не может. Отдельным литературным жанром притчи еще не стали, хотя, конечно, возможность их выделения в таковой не была исключена.

Однако в том же разделе китайской Трипитаки — Бэнъю-ань — есть произведения особого рода, именуемые "сутры притч" (пиюйцзин, avadana-sutra) , где явно намечается тенденция к обособлению притч в отдельный разряд литературы. Таких произведений в Трипитаке совсем немного: кроме "Сутры ста притч" имеется еще пять сутр этого рода. Все они невелики по объему — не превышают двух цзюаней, т.е., в древнем китайском, исчислении, двух свитков.

Есть основания думать, что сутры притч, или авадана-сутры, были созданы сравнительно поздно. Если другие сутры анонимны и имена составителей их нам неизвестны, то имена авторов или составителей авадана-сутр дошли до нас в трех из шести случаев. Это значит, что переводчики знали эти имена и что жизнь их носителей не была отделена от времени перевода слишком большим интервалом. Характерна еще одна особенность: при указании имени автора, располагающегося, по китайскому обычаю, сразу после заглавия, в сутрах притч употребляется не
глагол "создал", как мы это видим в других буддийских сочинениях, создатели которых известны, например в шастрах; вместо него мы обнаруживаем в авадана-сутрах другой глагол — "собрал", что, несомненно, указывает на компиляторскую деятельность и на то, что переводчики об этом знали. Об этом свидетельствуют и скудные биографические сведения, дошедшие до нас. Но сначала перечислим и кратко охарактеризуем интересующие нас сочинения.

Первое собрание буддийских притч, имеющееся в китайском переводе, относится ко II в. н.э., составитель его неизвестен, перевод же выполнил Чжи Лоуцзячань из племени Юэчжи. Сочинение, включающее 12 притч, называется "Сутра разных притч" или "Новая сутра притч". Поскольку в источниках нет указаний на более старую сутру притч(сочинение под названием "Старая сутра притч" переведено в III в. и в счет приниматься не может), "новая" она, по-видимому, только потому, что была составлена непосредственно перед ее переводом, если слово "новый" вообще не ошибка.

Вторая авадана-сутра носит то же заглавие: "Сутра разных притч". У нее тоже есть вариант названия: "Сутра о том, как бодхисаттвы приводят людей к истине". Включает она 32 притчи. Переводчик ее неизвестен, мы знаем только, что он был современником Чжи Лоуцзячаня.

Третье произведение этого рода "Старая сутра разных притч" была переведена в третьей четверти III в. В ней 61 притча, переводчик — Кан Сэн-хуэй
Четвертая книга, также носящая название "Сутра разных притч", составлена из 39 притч. Возможно, именно по отношению к ней сочинение, переведенное Кан Сэн-хуэем, является "старой" одноименной сутрой. Составлена она человеком по имени Дао-люэ.

Поскольку переводчик не указан и нет даже обычной пометы: "Переводчик неизвестен", можно думать, что сочинение скомпилировано из притч, выбранных из ранее переведенных на китайский язык произведений. Составление сутры относится к 405 г.

Наконец, пятая книга этого рода, где представлены 44 притчи, составлена тем же самым Дао-люэ, а переведена на китайский язык Кумарадживой (надо полагать, что Дао-люэ отобрал притчи из переводов Кумарадживы и составил из них свод, — видимо, он был современником Кумарадживы) . Сутра именуется "Разные притчи , собранные по всем сутрам

_____________________________
* — Впрочем, стандартная длина свитка в разные периоды менялась. Примером может служить та же "Сутра ста притч", которая в самых старых каталогах обозначена как имеющая десять свитков (цэюаней), а в нынешнем стандартном издании состоит из четырех свитков. Значит, длина свитка к XI в. (когда были отпечатаны первые стандартные издания) увеличилась в 2 и более раза.

** — Напомним, что имена буддийских монахов в Китае, выходцев из западных по отношению к этой стране земель, нередко включают в себя сокращенное наименование их родины или племени, из которого они происходят. В Китае эти компоненты воспринимались как фамильные знаки, и они дали начало некоторым китайским фамилиям.

Обратим внимание, что "собрал", а не "создал" говорится в колофонах именно про Дао-люэ. Творчество этого автора свидетельствует о том, что перед нами (и можно считать, что во всех случаях, разбираемых здесь) сравнительно поздние компиляции и что некоторые из собраний притч, кроме того , составлены непосредственно в Китае на потребу китайского читателя.

Для того чтобы яснее представить себе характер притч, входящих в сочинения рассматриваемой группы, приведем некоторые из них в переводе. Притчи взяты наудачу из "Сутры разных притч" Дао-люэ.

"Некогда, во время Кашьяпа-будды, жили два брата. Оба ушли от мира и стали шраманами. Старший брат строго придерживался обетов и предавался самосозерцанию. Он всеми силами искал истинный Путь, но не любил раздавать подаяние. Младший же, наоборот, совершенствовал свою счастливую судьбу (карму) раздачей подаяния, но находил удовольствие в нарушении обетов. Когда Шакьямуни появился в этом мире, старший брат вслед за Буддой ушел от мирских дел, совершенствовался на Пути истины и стал архатом. Однако он по несовершенству своего счастья всегда страдал от недостатка одежды и пищи и вместе с товарищами бродил в поисках подаяния, а потом возвращался, так и не насытившись. Младший же из братьев переродился в слона, как слон был очень силен и мог уничтожить любых врагов. Царь той страны любил его, украшал подвесками из золота, серебра и драгоценностей и еще пожаловал его сотнями селений, которые должны были поставлять все, чего этот слон пожелает.
В это время старший брат из-за сильных недородов, случившихся в мире, бродил в поисках подаяния семь дней, но ничего не собрал. В конце концов ему удалось добыть немного грубой пищи, только чтобы остаться в живых. А он уже знал, что этот слон в прежнем рождении был его братом, и пошел его навестить. Взяв слона рукой за ухо, он сказал:
— Мы с тобой оба грешники.
Слон, поразмыслив над словами бхикшу, познал свою прежнюю судьбу(карму), узрел причины в предыдущем перерождении. Он затосковал, не пил и не ел. Погонщик перепугался, пошел и сказал царю:
— Слон перестал пить и есть, не знаю, в чем дело. Царь спросил погонщика, не беспокоил ли кто-нибудь слона. Тот ответил царю:
— Никого чужого не было, я заметил только одного шра-ману. Он подошел к слону и тут же пошел прочь.
Царь послал людей на четыре стороны разыскивать этого шраману, и один из них, разыскав того в лесу, представил пред лицо царя. Царь спросил шраману:
— Что ты говорил, стоя возле моего слона? Тот ответил царю:
— Сказал я совсем немного, только поведал слону, что я и он — оба грешники.
И тогда шрамана рассказал царю все, что было причинами в предыдущем перерождении. Царь все понял и позволил этому шрамане возвратиться туда, где он жил".(1)

Эта притча, или авадана, производит впечатление отрывка, извлеченного из более обширного повествования. В ней отсутствует привычное для притч в буддийских сочинениях резюме, где рассказчик (Будда Шакьямуни или кто-либо из его учеников) объясняет собравшимся, какое положение учения Будды может быть понято с помощью данного рассказа. В то же время самостоятельные сутры или другие сочинения буддийского канона имеют вступление, в котором сообщается, где, когда, кто поведал эту историю, кто ее слушал и кто пересказал после кончины Будды Шакьямуни. Всего этого в нашей притче нет, и потому по нормам буддийской литературы она не может считаться отдельным, самостоятельным сочинением; то же характерно и для остальных притч во всех перечисленных выше собраниях. Следующая притча в "Сутре разных притч" выглядит так.

"Некогда жил актер, умевший устраивать представления всякого рода. У одного богатого домохозяина он попросил вола. Домохозяин и в мыслях не имел выполнить его просьбу и потому сказал ему так:
— Если ты сможешь столь же старательно продолжать свои представления днем и ночью без отдыха в течение целого года, я отдам тебе вола.
Актер ответил, что сможет, но, в свою очередь, спросил, сумеет ли хозяин все это время слушать. Тот также ответил, что сумеет. Когда актер все это услышал, сердце его прямо возликовало. Три дня и три ночи он не выказывал никакой усталости, и домохозяину надоело наконец его слушать. Он велел домочадцам вывести вола и отдать актеру.

___________________
(1) Притча 3 в указанной сутре. Кашьяпа-будда — будда, приход которого предшествовал приходу Шакьямуни. Шрамана — общее название членов буддийской общины монахов-мужчин. Бхикшу — странствующий монах, просящий подаяние.

Уподобим это вот чему: при вступлении на Путь истины люди сами творят свою счастливую судьбу (карму),и не надо считать число необходимых для этого кальп слишком долгим сроком. Чем усерднее усилия, тем скорее будет воздаяние, не всегда необходимо пройти несколько кальп".

В этой притче есть вывод, резюме, но скорее успокаивающего, чем наставляющего, свойства. Буддийское учение предусматривает достижение истины в течение длинного ряда перерождений и кальп (кальпа — срок, проходящий от зарождения до уничтожения одного из бесчисленных во времени и пространстве миров). Такой срок рядовому человеку, естественно, может показаться чересчур долгим. Резюме как бы обещает ему, что, будь он только усерден, и этот необозримый срок может значительно сократиться. Данная притча, как и предыдущая, производит впечатление извлеченной из какого-то более обширного сочинения и снабженной моралью, учитывающей запросы рядовых последователей буддизма.

Приведем еще одну притчу.

"Некогда один бхикшу был изгнан /из общины/ и пошел прочь, сетуя, воздыхая и стеная. По дороге он повстречал демона, который тоже был изгнан небесным царем Вайшрама-ной за нарушение закона. Тут демон спросил у бхикшу:
— Из-за чего ты бредешь здесь, стеная? Бхикшу отвечал:
— Я нарушил монашеские правила, и монахи общины изгнали меня. Теперь я лишился всех даров и подношений, и недобрая слава распространяется обо мне повсюду. Вот почему я горюю и лью слезы.
Демон заявил бхикшу:
— Я могу помочь тебе уничтожить дурную славу и получить богатые подношения. Ты должен немедленно встать на мое левое плечо, а я вознесу тебя на воздух. Люди увидят лишь тебя, я же останусь невидимым. Но ты, если получить богатые подношения, первому дашь их мне.
И вот на плече демона бхикшу стал передвигаться в воздухе над тем самым селением, откуда раньше был изгнан. Тогда люди в селении, пораженные, решили, что он достиг истинного Пути, и стали говорить друг другу:
— Монахи нашей общины — невежи, они изгнали человека, достигшего Пути истины!
И жители селения тут же отправились в эту обитель и отругали монахов, а потом пригласили нашего бхикшу поселиться в обители и принесли ему богатые подношения. Этот бхикшу полученные одежду, пищу и другие предметы прежде всего преподнес демону, не нарушив соглашения. На следующий день демон снова стал передвигаться в воздухе с бхикшу на плече. Но тут перед ним предстал служитель небесного царя Вайшраманы. Увидев его, демон чрезвычайно перепугался, скинул с себя бхикшу и что было силы пустился наутек. Бхикшу же упал на землю и разбился вдребезги.
Уподобим это вот чему: идущий по Пути истины должен сам осуществлять свое движение, не полагаясь на богатых и сильных. Иначе он в один прекрасный день будет низвергнут совсем так же, как тот бхикшу".

Ничего, кроме сказанного уже о первой и особенно второй притче, мы здесь добавить не можем. Поскольку выводы начинают повторяться, мы оставим дальнейшие примеры. Становится ясным, что главной задачей составителя было отобрать сами притчи. Что же касается морализующих концовок, то они или вовсе отсутствуют (как в первой из приведенных притч), или весьма кратки, примитивны и на какие-то глубокие обобщения не претендуют. В этом отношении они радикально отличаются от притч, входящих в состав больших произведений, хотя бы в ту же самую, упоминавшуюся выше — "Сутру о лотосе сокровенного закона". Ранее мы видели, что в этой сутре иллюстрируется понятие "средства". Ознакомимся с полным текстом еще одной небольшой притчи из той же сутры; притча эта условно может быть названа "Притча о спрятанном жемчуге".
"Некто пришел в дом близкого друга и лег там, напившись допьяна. А в это время его близкий друг должен был уйти по своим служебным делам. Он прикрепил этому человеку к подкладке одежды в подарок жемчуг, не имеющий цены, и ушел. А этот человек лежал упившись, ничего не чувствовал и ничего не понимал. Когда же поднялся, то направился в чужую страну, добывал одежду и пищу тяжким трудом и очень нуждался. Если ему удавалось добыть малое, он уже считал себя удовлетворенным. Впоследствии случилось, что друг повстречал его и сказал ему так:
— Эй, достойный муж! Почему ты терпишь такие муки ради одежды и пищи? Я уже давно, желая тебе спокойствия и удовлетворения пяти желаний, в такой-то год, луну и день, прикрепил тебе к подкладке бесценный жемчуг, он и сейчас по-прежнему на том же месте, но ты, не зная об этом, трудишься и страдаешь, чтобы обеспечить свое существование. Это очень глупо! Ныне ты можешь обменять эту драгоценность на все, что тебе угодно, и всегда иметь все, что пожелаешь, ни в чем не испытывая недостатка.

Будда совершенно так же беспрестанно нас наставляет, чтобы мы возымели помыслы, мудрые во всем, и стремились отбросить прочь все неправедное. А мы не знаем этого, не понимаем этого и, едва достигнем пути архата, уже называем себя перешедшими в уничтожение. Трудясь, мы живем в нужде и малое считаем для себя достаточным, хотя желания, мудрые во всем, мы все еще не утратили. Ныне же Превосходнейший в Мире надоумил нас следующими словами:
— О бхикшу! То, что вы обрели, не есть еще окончательное уничтожение. Я давно уже привел вас к тому, что вы посеяли семена корней добра будды, и с помощью "средства" показал вам облик нирваны. Но вы решили, что и в самом деле обрели записи ануттарасамъяксамбодхи (полное просветление, выше которого ничего нет. — Л.М. ). И по этой-то причине ликуете, получив то, чего раньше никогда не имели".

Этот пример наглядно показывает, как в "Сутре о лотосе сокровенного закона" употребляются притчи для иллюстрации положений, которые в чистом виде не так-то легко усвоить. В приведенной притче таким положением является тезис о том, что все, принимаемое нами за достижения, на самом деле ничто по сравнению с требуемым для наивысшего просветления (ануттарасамъяксамбодхи).

Подобно этому герой притчи радуется малому, добытому в трудах, не ведая о спрятанном у него жемчуге. По этой, а также по приведенной выше в кратком изложении "Притче о сыне — бедняке" можно представить себе разницу между оформлением и изложением притч в сутрах разбираемого нами разряда и в иных сутрах, включающих притчи как часть обширного повествования. Не говоря уже о размерах (в той же "Лотосовой сутре" есть притчи, занимающие целую главу), пояснения к притчам в составе других сутр весьма обширны и нередко значительно превосходят саму притчу. Другая картина в авадана-сутрах. Там притчи невелики по объему, и если имеют дидактическую концовку, то сравнительно простую по построению и по выраженным в ней наставлениям. Мы сейчас оставляем в стороне вопрос о том, какой вид притч первичен и какой — вторичен. Сам собой напрашивается ответ: простое предшествует сложному; на самом деле вопрос не решается так однозначно.

Мы уже обращали внимание на то, что собрания притч Дао-люэ были составлены в Китае. И если подавляющее большинство буддийских канонических сочинений оформилось за пределами этой страны и лишь потом они были переведены, то здесь дело обстоит несколько иначе. Сами притчи — несомненно, плод иноземной традиции, но имеющиеся своды притч были составлены или в самом Китае, или за пределами его, но явно с учетом развития китайской литературы того времени. Иными словами, если сутры этого рода и ввезены, то составители их явно ориентировались на китайские вкусы того времени и компилировали эти сочинения в расчете на тогдашнюю китайскую публику. Этому последнему положению есть и фактические подтверждения, но слишком сложные, чтобы подробно рассматривать их на страницах настоящей статьи.
Тот период, когда в Китае появлялись сутры притч, т.е. II-V., был временем широкого распространения в стране сборников коротких рассказов, наиболее известный из которых
— "Поиски духов" был составлен в первой половине IV в. Гань Бао.
.
Рассказы эти излагают небольшие сюжеты фантастического или позже бытового характера и, как правило, не включают морализующего элемента. Их появление и широкое распространение знаменуют собой тот факт, что в повествовательной прозе этого периода впервые в истории китайской литературы проявляется интерес к сюжету, как таковому, независимо от того, можно ли из данного рассказа вывести некие полезные поучения или нет. Ранее сюжетное повествование, басня, притча, исторический эпизод и т.п. не имели самостоятельного значения и использовались как иллюстрация к философским положениям, как наставляющий потомков исторический прецедент, как повод для морального поучения. Ту же самую тенденцию к выделению сюжета, как имеющего самостоятельное значение литературного явления, мы наблюдаем и в появившихся в это время буддийских сочинениях — книгах притч. Сохранение в них более сильного дидактического оттенка, нежели в светских сборниках коротких рассказов, неудивительно для сборников буддийского толка. Удивительным может показаться другое: столь малый и столь упрощенный наставляющий и морализующий элемент, в них заключенный.

Сравнение с параллельно развивающимися явлениями оригинальной китайской литературы показывает, что в буддийской литературе, прямо или опосредованно восходящей к индийским образцам (в том числе и тогда, когда сводные сутры притч составлены в Китае, но на материале иноземного происхождения), наблюдаются те же процессы. Поскольку в самом выборе переводов и в особенностях подхода к переводимому материалу всегда сказываются вкусы и тенденции эпохи, поскольку переводы являются фактом той словесности, на язык которой переведено произведение (кому придет в голову изучать, например, Гомера по русским переводам, но переводы Гнедича и Жуковского составляют несомненную, важную даже часть русской литературы), поскольку для передачи особенностей оригинала приходится изобретать средства в языке перевода — по всем этим причинам мы вправе рассматривать сутры притч как имеющие значение для развития китайской литературы прежде всего, как произведения этой литературы, и никакой иной. Не меняет дела и тот факт, что притчи китайских авадана-сутр не сохранились в санскритском (или каком-то ином) оригинале. Для изучения этой исходной литературы мы — хотя бы мысленно — должны прибегать к реконструкциям или допущениям, что имеющийся перевод правильно отражает облик исходного литературного произведения. По изложенным причинам мы рассматриваем сутры притч на фоне китайской литературной действительности того времени.

Взаимовлияние собственно китайской и переводной сюжетной прозы можно расценивать двояко: считать, что перевод буддийских притч вызвал к жизни короткие рассказы этого периода, или же наоборот, что притчи, собранные в сборниках, отразили уже сложившиеся в Китае традиции составления сводов коротких рассказов. Факты истории китайской литературы показывают, что первые сборники коротких рассказов начали появляться в Китае в 1в. н.э. Первая же сутра притч была переведена (и, может быть, составлена), как мы уже знаем, в конце II в. Если бы буддийские притчи послужили образцом для китайского короткого рассказа, то в этом последнем непременно наблюдалось бы тяготение к морализации и, может быть, к морализации буддийского толка — и уж во всяком случае, в сборниках рассказов попадались бы вкрапления буддийского материала. Между тем мы наблюдаем как раз обратное: со временем уменьшается дидактичность притч и они по своему облику становятся ближе к собственно китайскому рассказу. Наибольшая близость обнаруживается в тех случаях, когда можно утверждать, что до своего окончательного оформления книга притч определенное время обращалась на китайской почве (к этому вопросу мы еще вернемся ниже). Нет также в ранних сборниках рассказов (вплоть до V в.) и сюжетов, которые с уверенностью можно было бы квалифицировать как буддийские. Наконец, есть сборники буддийских притч, составленные в самом Китае, а значит, с расчетом на вкусы китайских читателей или слушателей. Все это убеждает нас, что именно буддийская литература этого рода при своем появлении в Китае следовала за китайской, а не наоборот. Все сказанное отнюдь не исключает роль буддийских сюжетов и литературных форм для последующего развития китайской литературы: она, эта роль, как достаточно хорошо известно, была весьма значительной и определила многое во всех слоях китайской словесности.

2. ОБ ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ "СУТРЫ СТА ПРИТЧ"

Поскольку "Сутра ста притч" есть предмет нашей публикации, а также потому, что она переведена на китайский после всех других сочинений этого класса, теперь, когда выяснен круг сочинений, к которому она относится, мы можем перейти к разбору этого произведения.

Об истории создания "Сутры ста притч" известно более, чем об остальных сочинениях этого рода. Сведения о ней мы обнаруживаем в двух биобиблиографических сводах, написанных почти одновременно с ее переводом на китайский язык, выполненным Гунавриддхи. Первый источник — это каталог буддийских сочинений на китайском языке "Собрание сведений о переводах Трипитаки".

Каталог составлен известным деятелем буддизма Сэн-ю (445-518), конечно, не позднее 518 г. — года его смерти. Второе сочинение "Жизнеописания достойных монахов" составлено в 519г,
автор его — Хуэй-цзяо. В обоих сочинениях тексты биографии Гунавриддхи весьма близки друг другу, но есть и разночтения, подчас значительные, точно так же как и в более позднем "Буддийском каталоге годов Кай-юань" датируется 730 г.), автором которого является Чжи-шэн. Приведем в переводе биографию, как она читается в "Собрании сведений", цз.14, с указанием разночтений по двум другим источникам. Места, имеющие разночтения, подчеркнуты и обозначены буквами русского алфавита, разночтения приведены в сноске 19. Слова, заключенные-в скобки, принадлежат переводчику.

"Гунавриддхи ( Gunavrddhi), человек из Центральной Тяньчжу (Индии). В нежные годы, следуя за своим наставником на Пути Будды, стал служить наставнику в законе Большой Колесницы (Махаяны) Сангхасене (Sanghasena) из Тяньчжу. Умный, с цепкой памятью, Тунавриддхи усердствовал в изучении наизусть и мог произнести сверх ста тысяч слов сутр Большой и Малой Колесниц (Хинаяны и Махаяны). Еще изучал внешниед (небуддийские) сочинения и постиг учение /о силах/ инь и ян. В более поздние времена встречался с гадателями и во множестве перенимал их опыт, поэтому его слава мага-даоса была слышна в Западном Крае. В начале годов Цзянь-юань (479) прибыл в столицу и остановился в обители Бай-шали . Взяв в руки посох настоятеля, строго поддерживал благочиние среди своих последователей. Ваны, гуны и другая знать наперебой слали /ему/ приглашения. Первоначально Сангхасена в стране Тяньчжу, выписав и собрав /воедино/ из сутр двенадцати разделов и в Сутрапитаке главнейшие притчи, составил сочинение в целом из ста историй, чтобы наставлять вновь вступающих в учение. Гунавриддхи произносил их все наизусть вместе с поучениями, поясняющими их смысл, а к десятому году правления под девизом Юн-мин (492), осенью, перевел на язык Ци (китайский), всего в десяти цзюанях
(свитках) под названием "Сутра ста притч". Кроме того, перевел сутры" "Судатта-чжанчжэ" и "Двенадцать видов судеб", каждая по одной цзюани. После годов Да-мин (457-464) переводы сутр прекратились, и его деятельность по распространению в мире драгоценности Закона заслужила всеобщее одобрение. Как человек, Гунавриддхи имел обширнейшие познания, был добр в общении, усерден в следовании Пути Будды, даже по ночам не ленился, и потому толпы людей из иноземных общин-сангха приходили к нему за десять тысяч ли. Купцы из Южных морей все служили его школе, являясь к нему с дарами в течение всего года беспрерывно. Склонен он был к обильным накоплениям и обогащению сокровищниц, но для устроения дел Закона, а не для самого себя. В Цзянье (нынешний Нанкин, тогда — столица династий Ци и Лян), на берегу реки Хуай, построил обитель Чжэнгуань с двухъярусной надвратной башней и скромно украшенными палатами и кельями. В воспитании учеников и в обращении людей в Закон Будды заслуги его очень велики. Во втором году Чжун-син, зимой (конец 502 или начало 503), умер.

Записи в других сочинениях биобиблиографического характера повторяют сказанное в приведенной биографии.
Кроме биографии Гунавриддхи в "Собраниях сведений" мы обнаруживаем некоторые дополнительные данные. В цзюани 9 этого сочинения, в разделе "Предисловия к переводам сутр", имеется подраздел, в который входят две небольшие заметки, касающиеся "Сутры ста притч". Автором первой из них является некий Кан Фасуй, никаких биографических сведений о нем не обнаружено), и
озаглавлена она "Предисловие к сутре притч".

В ней сказано следующее.

"Сутра притч (т.е. "Сутра ста притч") — это рассказы, содержащие в себе четыре вида средств-пояснений. Они были рассказаны по случаю Жулаем (Татхагатой) и разъясняют важнейшие поучения безбрежного Закона с помощью соотнесения их с обыденными вещами, которые потом относятся к определенному роду понятий, после чего совершается поворот к пониманию основ Закона. Так объясняются добро и зло, промахи и удачи, должное и воздаяние. Все это нужно для пробуждения мыслей о том, как избегнуть трех дорог греха. Сегодня на сто тысяч притч, сказанных Буддой, часто не записано даже одной, но в записанных его поучениях можно найти повторения притчу, сказанных в разное время. Ныне эти истории заново собраны в одну книгу, составившую десять цзюаней. Все рассказы от начала до конца представлены в виде отдельных отрывков. Так легче воспринимать их, не испытывая в сердце сомнений. Хотелось бы, чтобы мудрые наставники обрели в этих рассказах средство, получив которое можно навеки подняться в дворцы счастья для заложения основ грядущего".

Кан Фа-суй, как можно видеть, не сомневается, что притчи, собранные в "Сутре ста притч", освящены авторитетом самого Будды. Во всяком случае, его слова свидетельствуют, сколь важно было место, занятое в то время интересующим нас произведением в буддийской проповеди. Что речь идет именно о "Сутре ста притч", ясно из следующей за предисловием заметки неизвестного автора, названной "Запись о переводе той же сутры" и относящейся явно к "Сутре ста притч", а не к какому-либо другому произведению этого рода.

"В десятый год "под девизом/ Юн-мин, в девятую луну, десятый день (16 октября 492г.), наставник в законе Гу-навриддхи из Тяньчжу (Индии) перевел притчи, выписанные из сутр по двенадцати разделам Хранилища сутр (Сутрапи-таки) и собранные в одну книгу, "состоящую из ста историй. Наставник из Тяньчжу Сангхасена собрал их и,
распространяя учение Большой Колесницы (Махаяны) среди вновь вступивших на путь учения, составил и рассказывал эту сутру".

Все приведенные выше сведения позволяют нам в общих чертах представить историю создания разбираемого сочинения. Отобрал притчи и составил из них книгу наставник-индиец Сангхасена. Его ученик Гунавриддхи, прибывший в Китай в 479г., перевел ее на китайский язык и записал в 492 г. Биография Гунавриддхи донесла до нас имя его учителя, о котором больше ничего не известно. О Гунавриддхи сказано, что он был "из людей Центральной Индии", но не говорится, что он был рожден в Центральной Индии. Сходную помету мы находим в биографиях многих других деятелей китайского буддизма. Так, о Кумарадживе тоже говорится, что он "из людей Тяньчжу (Индии)", но далее рассказывается о том, что он родился в Центральной Азии (Куча) и что деятельность его началась в этом районе.

Отметим еще один факт из биографии Гунавриддхи. Согласно его жизнеописанию, он, будучи учеником Сангхасены, изучал также и другие учения, в частности прославился как знаток даосской магии и гаданий, в основу которых было положено понятие о противоположности инь и ян, темного и светлого начал вселенной. (На утверждении этой противоположности строилось учение позднего даосизма.) Нечто подобное мы находим в биографии Кумарадживы. Знакомство Гунавриддхи с даосизмом и даосской магией заставляет думать, что он с молодых лет был связан с китайскими традициями и что молодость его прошла не в Индии, а по крайней мере в Центральной Азии и, возможно, в областях, близких к Китаю. А если так, то он, видимо, мог знать короткие рассказы о чудесах, которые в китайской литературе в это время явились художественным отражением представлений позднего даосизма и его идей. Может быть даже, что наставник Сангхасена обучал его в тех же местах: переселение многих буддийских деятелей из Индии в Центральную Азию и Китай — новые центры буддизма — есть неоднократно засвидетельствованный в источниках исторический факт.

Наконец, названия палат в обители Чжэнгуань, основанной Гунавриддхи, а именно Шоугуан (палата Света долголетия) и Чжаньюнь (павильон Предсказаний по облакам) — названия, засвидетельствованные в "Жизнеописаниях", — явно даосского, а не буддийского характера. Они подтверждают тот факт, что и в Китае, став уже известным проповедником буддизма, Гунавриддхи по-прежнему оставался в известной степени связанным с даосской традицией.

Из трех переводов, выполненных согласно биографическим сведениям Гунавриддхи, до нашего времени дошло два: "Сутра ста притч" и "Сутра о домохозяине Судатте . Что же касается третьего перевода — "Сутры о двенадцати видах судеб", — то он давно утерян. Есть другой, более древний перевод, сделанный в конце II или начале III в. Чжи Цянем. Этот перевод носит то же название и включается в современный свод китайской Трипитаки.

Причина столь ранней утраты одного из переводов Гунавриддхи, возможно, заключается в том, что он, обладая, как сказано в его биографии, "цепкой памятью", не все свои переводы записал. В течение тринадцати лет (с 479г., когда он поселился в столице тогдашнего Китая Цзянье, до 492г., когда был записан его перевод "Сутры ста притч") Гунавриддхи вел устную проповедь. Это, в свою очередь, не могло не повлиять на его рассказы по части приспособления их к вкусам китайских слушателей. Рассказы "Сутры ста притч", как можно думать, все имели свой прототип в виде вставных притч в более ранних произведениях. Однако нам удалось отождествить их только в трех случаях — и то с притчами, входящими в состав иных собраний притч. Сравним эти три рассказа Гунавриддхи с параллельными более ранними записями из других сборников притч, чтобы установить, насколько они видоизменились в произведении Санг-хасены — Гунавриддхи.

"Сутра ста притч". Притча 2, Про то, как глупец собирал коровье молоко.

Некогда к глупцу должны были прийти гости.
Он решил собрать коровьего молока, намереваясь попотчевать их. И стал думать так: "Если я, начав заблаговременно, буду ежедневно надаивать, то через какое-то время молока соберется много. А вдруг не окажется места для хранения или еще: оно прокиснет? Не лучше ли сохранять его в животе самой коровы, а когда придет время принимать гостей, тогда разом все и выдоить?" Приняв такое решение, он тут же развел корову и теленка и привязал их порознь.
Прошел месяц, только тогда он устроил пир. Встретив и усадив гостей, хозяин, наконец привел корову, чтобы выдоить молоко. Но молока-то у коровы не оказалось: оно пропало. И тогда одни гости рассердились, а другие посмеялись.
С глупцом всегда бывает так: когда он хочет совершить даяние, он говорит: "Я дождусь, когда у меня чего-нибудь будет много, тогда и раздам сразу". Но не успеет такой человек собрать чего-нибудь много, как у него либо отнимут это уездные чиновники, либо пожар и наводнение, а может случиться, его ограбят или же он сам неожиданно умрет. Так и не наступит время даяний. Точь-в-точь как с тем хозяином, который собирал молоко.

* * *

"Разные притчи, собранные по всем сутрам",№ 6 (Трипитака Тайсё, IV, 532-533) .

Некогда жил один брахман. Жилище у него было бедным, и только и было у него что одна отелившаяся корова. Он доил ее и ежедневно получал один доу молока, чем и поддерживал свое существование. Вот он услыхал, как говорят, что если в пятнадцатый день месяца угостить шраманов из сангхи, то добьешься благости великого счастья.
Тут же определил больше корову не доить, а когда пройдет один месяц, собрать молоко все сразу. Надеялся получить целых три ху и использовать для подношения шраманам. Когда исполнился месяц, он пригласил отовсюду шраманов. Они все пришли в дом и уселись там. Вот брахман пошел доить корову, но выдоил всего один доу молока. Хотя корова и долго была не доена, но молока у нее оказалось мало. Все бранили брахмана: "Ты глупец! Как это ты целый месяц ни разу не доил корову и еще надеялся получить побольше!"

Люди нынешнего мира тоже таковы. Когда у них есть имущество, не могут раздать его сразу, ждут — может, поднакопится, чтобы значительно позже, собрав достаточно много, совершить /"раздачу подаяния/ . Но в воде и огне непостоянства бывает так, что вдруг и собственную жизнь становится трудно сохранить. Пусть даже все не расточится внезапно за один день, так что и удержать ничего не удастся, но ведь имущество опасно для самого себя. Оно подобно ядовитой змее и не стоит того, чтобы питать к нему пристрастие.

Сравним это вот с чем. Некогда Будда путешествовал по стране царя Прасенаджита и обнаружил в земле сокрытый клад, в котором было полно драгоценностей. Будда сказал Ананде: "Видишь ли ты, что это — ядовитая змея?" Ананда сказал: "Вижу". А в это время некто, следовавший за Буддой, услыхал эти слова и решил подойти посмотреть. Увидел, что это сокровища, и пренебрег словами Будды, сочтя их за пустые узоры: ведь это на самом деле драгоценности, а он называет их ядовитой змеей! И тогда этот человек тайно собрал домочадцев и забрал сокровища.

Семья его разбогатела, Нашелся человек, сказавший царю, что добытый клад не передан властям. Царь велел схватить нашедшего. Тот клялся, что все уже сдал, но царь никак не верил и все умножал способы пытки. /Бедняга/ испытал яды всех страданий, но так ничего и не сказал. Царь разгневался и хотел покарать семь колен его рода. Когда его повезли на казнь, царь послал человека разведать, что тот будет говорить по дороге. /Осужденный/ сказал: "Будда говорил верно, это действительно ядовитая змея, а я не верил. Теперь из-за этой ядовитой змеи мне некуда податься. Если бы я был погублен ядовитой змеей, то только сам. А тут я погубил все семь колен. Все в самом деле так, как сказал /Будда/". Посланный все вышеизложенное рассказал царю. Услыхав эти слова, царь велел вернуть /"осужденного/ и сказал этому человеку так: "Будда — человек великих добродетелей, а ты должен /всегда/ помнить, что сказал Будда". На радостях царь вернул ему сокровища и отпустил его на свободу.

Так вспомнивший слова Будды за это избавлен был от смертной опасности. Вот почему слова Будды нельзя не запечатлевать в душе и в сердце.

* * *

Несмотря на некоторую китаизацию (в переводной притче упоминаются китайские меры доу и ху, а не исходные индийские), притча в "Разных притчах", переведенных Кумарад-живой, сохраняет первоначальный облик индийского сочинения, вплоть до соединения в цепочку ("гирлянду") двух сюжетов. Значительная обработка этой притчи у Гунавриддхи не вызывает сомнений. Удалены многие второстепенные детали: сколько хозяин надаивал ежедневно, кто были его гости, кто был он сам, слова гостей после несостоявшегося угощения. В то же время добавлены конкретные бытовые подробности: хозяин боится, что молоко скиснет, отделяет корову от теленка, молоко у недоеной коровы пропадает (кстати, введение двух последних деталей объясняет разницу в результатах "накопления молока" в двух редакциях притчи. Если теленок не отделен от коровы, то при дойке получают обычное количество молока — так и происходит в "Разных притчах". Если же корову от теленка отделить и не доить ее, то молоко пропадет, как в "Сутре разных притч"). Многоплановая дидактическая концовка сведена к простой сентенции.

Притча 54. Про то, как хвост и голова змеи спорили между собой, кому быть впереди.

Представим себе какую-то змею. Ее хвост говорит голове: "Я должен быть впереди". Голова отвечает хвосту: "Всегда я бываю впереди . Почему же вдруг будет иначе?" В результате впереди оказалась голова. Хвост же обвился вокруг дерева, и голова не могла двинуться вперед.
"Тогда она пустила вперед хвост. Змея тут же свалилась в огненную яму там и сгорела.

С учениками и наставником иногда случается то же самое. Ученики говорят: "Наставник уже стар, а все еще впереди. Вожаками должны быть мы, молодые". Однако такие молодые не придерживаются установленных правил, во многом их нарушают и поэтому увлекают друг друга в подземную тюрьму для грешных душ.

* * *

"Сутра разных притч" Дао-люэ , № 26а (Трипитака Тайсе , IV, 528).

Некогда жила змея, голова и хвост которой все время спорили между собою.
Голова говорит хвосту: "Меня должно считать старшей". Хвост отвечает голове : "Я тоже достоин быть старшим". Голова, говорит: "У меня есть уши, чтобы слушать, глаза, чтобы смотреть, рот, чтобы есть, при движении я впереди остального /тела/ — вот почему меня должно считать старшей . А ты не имеешь таких достоинств, тебя нельзя считать старшим". Хвост говорит: "Если я позволю тебе двигаться, то ты сможешь двигаться. А что, если я трижды обмотаюсь вокруг дерева?" И три дня не отпускал. Голова не смогла двигаться в поисках пищи и чуть не умерла от голода. Она сказала хвосту: "Ты можешь отпустить меня, я признаю тебя старшим".
Хвост, услыхав эти слова , тут же отцепился от дерева. Голова снова говорит хвосту: "Раз ты признан старшим, посмотрим, как ты пойдешь первым". Хвост пошел впереди, но не сделал и нескольких шагов, как свалился в огненную яму, и змея погибла в огне.
Вот с чем можно это сравнить. В некоей сангхе был умный и высокодобродетельный глава, который искусен был в определении правил поведения. Под его рукой был младший монах, не желавший ему подчиняться. И как глава сангхи ни старался, он не мог его урезонить. Тогда глава сказал монаху так: "Можешь делать что вздумается". И тот, не имея направляющей помощи в своих делах, все время впадал в беззаконие.
Сравните же это с той змеей, которая свалилась в огненную яму.

* * *

В "Сутре ста притч" притча и мораль значительно сокращены, главным образом за счет дискуссии головы и хвоста. Длинный диалог заменен действием. В морали укорочено сравнительно подробное описание ситуации "учитель — ученики".

Притча 57. Про то, как некто пнул знатного человека ногой в лицо.

Некогда жил-был знатный человек. Приближенные старались заслужить его благосклонность, и все перед ним пресмыкались. Знатный человек плюнет — слуги и приближенные ногой разотрут.
А вот один глупец не успевал растирать. Тогда он подумал: "Когда плевок падает на землю, то все кидаются, его растирать. Значит, я смогу растереть плевок раньше всех, если сделаю это, когда тот еще только соберется плюнуть". В это время знатный человек кашлянул и хотел сплюнуть. Тут глупец поднял ногу и пнул того в рот: он разорвал знатному человеку губу и выбил зубы. Тот спросил глупца: "Ты зачем пнул меня в рот?" Глупец ответил: "Когда ты плюешь и плевок падает на землю, то его растирают окружающие льстецы. Я же, как ни хотел растереть, всякий раз не поспевал. Поэтому, когда плевок собирался отделиться от рта, я поднял ногу, чтобы успеть первым его растереть и тем добиться твоего расположения".
Всему свое время. Если время еще не пришло, то, сколько ни старайся, напротив , получаются лишь суета и страдания. Вот почему людям этого бренного мира необходимо знать, когда время пришло, а когда — еще нет.

* * *

"Сутра разных притч" Дао-люэ , №14 (Трипитака Тайсе , IV, 525).
В одной чужой стране низкие служили знатному человеку и старались заслужить его внимание. Увидят, как знатный плюнет на землю, -спешат наперебой растереть его плевок.Так вот. Один из этих людей был недостаточно проверен, и хотя и стремился растереть плевок, но все никак не поспевал.
Через некоторое время он увидел, что знатный собирается плюнуть. И едва тот вытянул губы, он тут же пнул его ногой в лицо. Знатный спросил: "Это что, бунт? Ты зачем пнул меня в лицо?" Низкий человек отвечал: "Я с добрыми намерениями, бунтовать не хотел". Знатный спросил: "Если ты не хотел бунтовать, зачем же тебе это надо?" Низкий ответил: "Когда вы плюете, я все хочу растереть плевок. Но едва плевок выйдет из вашего рта, все бросаются к нему толпой, и я до сих пор не имел успеха. Вот почему я хотел растереть плевок еще во рту".

Если объяснения еще во рту, принцип еще не ясен для всех. Отсюда и возникают затруднения. Это совершенно то же, что растирать плевок, когда он еще во рту.

* * *

В "Сутре ста притч" видоизменен диалог между хозяином и прихлебателем, мотивирован поступок прихлебателя через добавление довольно пространных (по размерам притчи) его размышлений. Что же до дидактической концовки, то она вообще заменена на другую и сводится к пословице "Всему свое время".

Таким образом, во всех трех случаях, дающих нам материал для выводов, мы имеем дело со значительной авторской обработкой притч в интересующем нас сочинении. Рассказы, как правило, становятся более краткими, прямолинейными по изложению событий. В то же время поступки персонажей более точно мотивируются и детали приобретают большую бытовую достоверность. К характеристике дидактических концовок в "Сутре ста притч" мы еще вернемся. Обнаруженные нами изменения сближают притчу Гунавриддхи с китайским коротким рассказом и отдаляют ее от притчи в буддийских переводных сочинениях. Сравнение, следовательно, дает основание считать Гунавриддхи автором-обработчиком "Сутры ста притч", какова бы ни была предыстория текста до него (впрочем, эта предыстория по ныне имеющимся материалам невосстановима).
Дошло ли до нас это сочинение в первоначальном виде, или же оно было искажено при позднейших переписках? В ранних каталогах (включая "Хронологию трех драгоценностей") записано, что сутра эта состоит из десяти или же из пяти цзюаней (свитков). В "Каталоге годов Кай-юань" указано, что в сутре четыре цзюани, но к этому добавлено следующее замечание: "Иногда пять цзюаней… Каталог Сэн-ю (т.е. "Собрание сведений". — Л.М.) говорит, что перевод состоит из десяти цзюаней, однако в этом варианте из четырех цзюаней есть полностью все сто историй" Добавим, что имеется еще вариант в двух цзюанях, учтенный в каталоге Нандзё (Nanjio, стб.375): автор каталога пользовался Трипитакой периода Мин (издана в 1601 г.), но и в более ранних изданиях Трипитаки в Китае, а именно в сунском 1239 г. и в юаньском 1290 г., эта сутра состоит также из двух цзюаней. В "Трипитаке Тайсё" взят за основу вариант в четырех цзюанях. Количество же притч во всех изданиях одинаково, и в текстах серьезных разночтений нет: они ограничиваются вариантами отдельных иероглифов. Этого же рода разночтения, не изменяющие смысла не только текста в целом, но даже смысла отдельных фраз или слов, мы обнаруживаем в рукописи X в. — древнейшей из известных ныне, — входящей в состав Дуньхуан-ского фонда Института востоковедения АН СССР. Различия же в количестве цзюаней объясняются тем, что длина цзюани (свитка) в разное время менялась и в IV-Увв. свиток был в 2-3 раза короче, чем в период Тан. После же изобретения книгопечатания слово "цзюань" вообще перестало обозначать "свиток", а стало номенклатурной книжной единицей, обычно составлявшей половину тетради-бэни, из которых образовывались многотомные китайские издания. Этим объясняется, что в печатных изданиях периодов Сун,Юань и Мин "Сутра ста притч"', занимающая в каждом по одной тетради, состоит из двух цзюаней. Точных сведений о том, где в тексте проходило деление сутры на пять и на десять цзюаней, до нас не дошло, что же касается вариантов в две и четыре цзюани, то они сопоставлены в "Трипитаке Тайсё" и разночтений по тексту в них практически нет.

Несколько слов о названии сутры. Существует три варианта ее китайского заглавия: основное, общеупотребительное — "Сутра ста притч", более развернутый вариант, переводимый так же "Сутра, где собрано сто притч". Который из трех вариантов является первоначальным, у нас нет возможности установить. Важно, что все три варианта означают одно и то же. Не должно смущать то обстоятельство, что притч на самом деле 98. Можно, конечно, для получения точного числа добавить введение и заключение, обрамляющие сутру. Но в такой операции нет никакой надобности, ибо числа "сто", "тысяча", "десять тысяч" в китайском языке постоянно употребляются для приближенного, а не точного счета. Так, в "Книгу песен" (Ши-цзин) включено 305 песен, но называют ее всегда "книгой из 300 песен".

Имеются попытки реконструировать первоначальное санскритское название сутры. Японские исследователи и переводчики сутры на японский язык Аканума Тидзэн и Нисио Миякоо возводят ее название к санскритскому Upama-jata-ka. Отнесение же ее к разряду авадан они считают результатом смешения в китайском переводе понятий upama (собственно "притча") и "авадана", которые одинаково переводятся как пиюй. Признавая правильность наблюдений Аканума и Нисио, отметим, однако, что они скорее указывают на два возможных прототипа китайского слова пиюй в переводах с санскрита, чем действительно реконструируют первоначальное название. Нандзё пытался получить исходное заглавие сутры путем обратного перевода на санскрит: Satavadana-sutra.

Для нас представляются фактом, решающим вопрос, завершающие слова "Сутры ста притч", гласящие: "Конец "Гирлянды цветов глупости", созданной высокочтимым Санг-хасеной". Аканума и Нисио замечают, что "автор еще эту "Сутру ста притч" называет "Гирляндой цветов невероятной глупости". Но ни они, ни Нандзё не пытаются привлечь сказанное в этой фразе для реконструкции. Мы не беремся
произвести эту операцию, но заметим, что таковы обычные концовки индийских сочинений или их частей, в которые по стереотипу индийской литературы включается название сочинения или его части32. Поэтому естественно было бы считать "Гирлянду цветов глупости" первоначальным названием разбираемого произведения, а заголовок "Сутра ста притч" полагать названием обработки, произведенной Гу-навриддхи, причем этот обиходный заголовок по типу своему является китайским, а не индийским и приспособлен к вкусам и привычкам китайского читателя.

3."СУТРА СТА ПРИТЧ" КАК ПАМЯТНИК КИТАЙСКОЙ ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

По своему составу "Сутра ста притч" отличается от всех остальных сочинений этого разряда своего рода упорядоченностью. В других сутрах притч есть сюжеты слабо оформленные или даже почти не оформленные, рыхлые по своей фактуре вроде приводившейся выше притчи о перерождении и встрече после нового рождения двух братьев-шраманов. Объясняется это тем, что первоначально притчи в буддийских сочинениях самостоятельного значения не имели, а были вкраплениями в более обширное повествование. В"Сутре ста притч" все притчи носят ярко выраженный анекдотический или юмористический характер и каждая из них представляет собой законченный односюжетный рассказ. Строятся они в большинстве своем по одному типу, и в них обычно легко выделяются звенья: завязка, поворот темы и развязка. После рассказа следует морализующая концовка, также имеющая стандарт построения, о чем мы будем говорить ниже. А сейчас покажем, как строится сам рассказ. Возьмем для этого наудачу несколько притч.

Притча 1. Про то, как глупец ел соль

Завязка
Однажды глупец попал в дом какого-то человека. Хозяин стал потчевать его. Но еда. была пресной и безвкусной. Поняв это, хозяин добавил соли.
Поворот темы
Когда соли стало по вкусу, глупец про себя подумал: "Значит, все дело в соли! Если от одной щепотки стало так вкусно, то каково же будет, если положить побольше!"
Развязка
Дурак есть дурак: он тут же принялся есть одну соль. Проглотил и, вместо того чтобы усладить вкус, напротив, заставил его страдать.

Притча 6. Про то, как у одного человека умер сын, а он захотел оставить труп в доме

Завязка
Некогда у одного глупца росло семеро сыновей. Но вот один из семерых безвременно умер. Когда глупец увидел, что сын мертв, он решил было, что оставит труп в доме, а сам уйдет из дома.
Поворот темы
Соседи, узнав об этом, сказали ему: "Пути живых и мертвых расходятся: ты бы поскорее обрядил /покойника/ и похоронил его в отдаленном месте. Зачем же оставлять /"в доме труп/, а самому уходить?"
Развязка
Выслушав это, глупец про себя подумал: "Если никак нельзя его оставить, а обязательно нужно хоронить, то лучше убить еще одного сына: нести на коромысле с двух сторон гораздо удобнее". И он без промедления убил второго сына и понес /оба трупа/. Похоронил он их далеко, в пустынном месте. Видевшие это громко хохотали и удивлялись столь невиданному случаю.

Притча 58. Про то, как два брата делили наследство

Завязка
Некогда в государстве Малла жил-был один кшатрия. Он тяжело заболел и точно знал, что умрет. Двум своим сыновьям он наказал: "После моей смерти поделите наследство справедливо".

Поворот темы
Следуя наставлению, сыновья после смерти отца поделили состояние на две части. Но старший брат сказал младшему, что доли у них неравные.

Развязка
Тут какой-то глупый старик предложил: "Давайте я вас научу, как сделать, чтобы все было поровну: каждую из имеющихся у вас вещей надо разломать надвое". "Как разломать?" — "Одежду разрезать посредине на две части, деревянные плошки и кувшины расколоть пополам, глиняные жбаны и горшки тоже расколоть пополам. И монеты разломать надвое. Точно таким же образом поступить со всеми остальными вещами: разделить каждую на две части". Такой способ дележа имущества был осмеян всеми.

 

По той же схеме строятся и три приведенные ранее притчи. Для наглядности мы и их разделили на такие же три части каждую, причем пеервая часть является завязкой, вторая — поворотом темы, а третья — развязкой. Строгость построения притч в "Сутре ста притч" и превращает их из наставляющих, морализующих отрывков, включенных в более обширные повествования „ в самостоятельные художественные произведения с законченной фабулой, где развязка рассчитана на неожиданный эффект. Этой цели — неожиданности -служат, по-видимому, и многие из тех изменений, которые произошли в сюжетах "Сутры ста притч" по сравнению с источниками ее рассказов. Так, в притче 2 удалена фраза, заранее подсказывающая результат "Надеялся получить целых три ху и использовать для подношения шраманам". Сокращение диалога головы и хвоста змеи в притче 54 служит той же цели.

Так построены, за редкими исключениями (притчи 23 , 65 , 83 и др.), почти все рассказы, входящие в книгу Сангхасены — Гунавриддхи. Каждый рассказ — это искусно построенная крошечная новелла. Завязка сообщает о каком-нибудь обычном житейском случае: хозяин угощает гостя и для вкуса добавляет в пищу соль, У человека умер сын; отец, умирая, завещает разделить наследство по справедливости. Поворот темы показывает, что случилось после этого: глупец решает, что весь вкус в соли; соседи советуют похоронить покойника; сыновья сомневаются в справедливости дележа — пока еще ничего необычного не происходит. Вся суть рассказа заключена в развязке, ибо вывод из происшествия и продиктованные этим выводом действия настолько не вяжутся между собой, результаты настолько нелепы и неожиданны, до такой степени противоречат здравому смыслу, что не могли не вызывать у слушателей — а Гунавриддхш, судя по сказанному в его биографии, был искусным; рассказчиком — взрыв смеха. В самом деле: глупец начинает есть одну соль; отец убивает второго сына, чтобы удобнее было нести трупы на коромысле; единственным способом разделить имущество поровну становится его уничтожение — все это несуразно и смешно. И мы можем поверить утверждению биографии Гунавриддхи, что ваны, гуны и более низкие по положению наперебой слали ему приглашения". Нужно заметить, что юмористическая новелла как жанр в это время еще не родилась и притчи Гунавриддхи, исполнявшиеся изустно, а потом записанные, явились в этом смысле совершенно новым словом в китайской литературе того периода.

Вторым нововведением "Сутры ста притч" было ее необычное для сборников коротких рассказов того времени, занявших, как мы уже говорили, видное положение в литературе эпохи Лю-чао, тематическое единство. Другие сборники буддийских притч, а также и собрания китайских коротких рассказов лишены объединяющей темы и составлены скорее по принципу отбора сюжетных повествований вообще. Если же с этой точки зрения взглянуть на "Сутру ста притч", то в ней решительно преобладают — рассказы о глупцах. В сорока одной притче герои их прямо названы глупцами — и их поступки такой характеристике вполне соответствуют. Еще в шести случаях ведущие персонажи, поименованные "некими людьми" или "кем-то", совершают глупейшие поступки, и от замены этих слов на "глупцы" ничего не изменилось бы в сути рассказа. В остальных рассказах и притчах действуют брахманы, купцы, правители, женщины, воры и разбойники, придворные, лекари, отшельники и их ученики, супружеские пары — вплоть до различных животных (лиса, обезьяна, голуби). И все персонажи совершают глупые поступки, не согласующиеся с тем, что полагается делать в таких случаях, и приводящие к нелепым, смехотворным результатам. Только немногие притчи (мы насчитали таких притч три) стоят несколько особняком. Из них притча 65 отличается от остальных сказочным сюжетом, напоминающим сказку о храбром портном. В ней трусливый человек, не отличающийся никакими особенными достоинствами, благодаря глупому стечению обстоятельств предстает перед окружающими как небывалый храбрец. В притче 81 герой ее просто не разобрался, в чем дело, его же глупость здесь ни при чем. В притче 52 царь сам по себе не глуп, но глупы оказываются музыканты, не сумевшие предусмотреть хитрый ход царя.
Единство содержания книги укрепляет нашу уверенность в том, что первоначальным названием сочинения, получившего в Китае название "Сутра ста притч", было "Гирлянда цветов глупости", как это сказано в заключительной ее фразе.
Сангхасена и Гунавриддхи не были бы буддийскими проповедниками и "Сутра ста притч" не была бы сутрой, если бы в книге были только рассказы о нелепостях и глупости, без буддийской дидактики. При рассмотрении сюжетов мы намеренно опустили дидактические, морализующие части притч. Теперь нужно к ним вернуться.

В биографии Гунавриддхи в "Собрании сведений" говорится о нем как о весьма популярном буддийском проповеднике. В "Каталоге годов Кай-юань" добавлена фраза, свидетельствующая, что его проповеди приносили его обители не только моральное удовлетворение, но и реальный доход. "Любил он копить ценности, — говорится там, — но не для себя, а для утверждения служения Закону Будды". Деятельность его, таким образом, направлена была на распространение буддизма и укрепление позиций этого учения. Поэтому естественным представляется, что каждая притча сопровождается моральным выводом. Дидактические концовки были уже в первоначальной редакции Сангхасены, и в заключительных стихах сутры есть на это прямое указание:

Чтобы составить все эти рассужденья,
Вместе собрал я эти смешные рассказы. В многих из них — нарушение здравого смысла,
Должно ль так делать, увидишь в конце, в поученьях
………
Если ты мудр, то, истинный смысл восприняв, Смех и забавы ты тотчас же должен отбросить.

То, что эти строки принадлежат Сангхасене, вряд ли может быть оспорено. При устной передаче именно стихи подвергаются наименьшим искажениям. Сама фактура этих стихов совпадает с таковой в тех стихах, которые можно обнаружить во многих переводах сутр на китайский язык. Стихи в сутрах резко отличаются от оригинальных китайских стихов, и в "Сутре ста притч" незаметно, чтобы ее стихотворные части (кроме конца сутры стихами изложена мораль в трех притчах: 59,60 и 90-й) в каких бы то ни было отношениях сближались с непереводной китайской поэзией .

Насколько Гунавриддхи изменил морализующие концовки исходного текста, можно видеть из приведенного выше сравнения притч "Сутры ста притч" с рассказами других собраний притч. Обратим внимание на некоторые'детали. В приводившейся выше притче, параллельной притче 2 , мораль гласит (берем только ту часть ее, которой есть соответствие в рассматриваемом здесь произведении) : "Но в воде и огне непостоянства бывает так, что вдруг и собственную жизнь становится трудно сохранить. Пусть даже все не расточится внезапно за один день, так что и удержать ничего не удастся, но ведь имущество опасно для самого себя. Оно подобно ядовитой змее и не стоит того, чтобы питать к нему пристрастие". Наставление, как видим, достаточно абстрактное и не содержит в себе ничего, кроме общего положения о том, что богатство есть лишь суета сует этого бренного мира.

В притче Гунавриддхи сказано как будто о том же, но в совершенно иной форме: "Но не успеет такой человек собрать чего-нибудь много, как у него либо отнимут это уездные чиновники, либо пожар и наводнение, а может случиться, его ограбят или же он сам неожиданно умрет. Так и не наступит время даяний". Абстрактное положение о бесполезности и даже вреде накопления заменено вполне конкретным призывом к подаянию (которое в конкретной практике всегда мыслится как подаяние или пожертвование святой обители) , а общее слово "расточится" заменено столь же конкретным указанием, от чего имущество может погибнуть. Особенно интересны слова об уездных чиновниках, подчеркнутые нами. Эти чиновники, ведавшие сбором налогов, были для рядового китайца самым ненавистным звеном административного аппарата. Обличительные выпады против них рассыпаны по всем произведениям китайской простонародной литературы. Появление уездных чиновников в "Сутре ста притч" показывает, что Гунавриддхи в своей проповеди учитывал массовые настроения слушателей-китайцев.
В притче, параллельной притче 54 , находим следующую сентенцию, относящуюся к ученику, возгордившемуся перед учителем: "…не имея направляющей помощи в своих делах, все время впадал в беззаконие". Опять говорится в общей форме о "беззаконии", т.е. о нарушениях буддийского устава. Гунавриддхи прибегает к иной концовке. Он указывает конкретно, какие кары грозят нарушившим устав: отказавшиеся от учителя ученики "увлекают друг друга в подземную тюрьму для грешных душ".
Сходным образом изменилась и дидактическая концовка в притче 57. Вместо отвлеченного рассуждения: "Если объяснения еще во рту (т.е. не высказаны.), принцип еще не ясен для всех. Отсюда и возникают затруднения" — у Гунавриддхи совет, основанный на пословице, смысл которой знают все: "Всему свое время… людям этого бренного мира необходимо знать, когда время пришло, а когда — еще нет".

На основании этих сопоставлений мы можем утверждать, что не только фабульная сторона притч подвергалась изменениям в редакции Гунавриддхи. Мораль в притчах тоже перерабатывалась применительно к китайским вкусам и привычкам, ибо давно замечено, что китайцы стремятся к более конкретным сравнениям и сопоставлениям и к более практическим выводам, чем индийцы, для которых обычнее абстрактное осмысление вопросов. Эту склонность к конкретности и практицизму нельзя заметить в других сборниках притч, которые,насколько можно судить по их особенностям и сохранившимся скудным историческим сведениям, в отличие от "Сутры ста притч" были записаны сразу же после отбора материала и соединения его в рамках одного сочинения. У нас нет оснований полагать, что первоначальная редакция Сангхасены в этом отношении разнилась с другими произведениями того же разряда. Наоборот, если мы обратимся к сохранившимся стихотворным концовкам (согласно нашему тезису, они должны в наибольшей мере соответствовать первоначальному виду наставительных концовок) , то увидим, что их содержание больше напоминает абстрагирующую индийскую мораль.

В то же время приспособление сутры к вкусам китайской публики отнюдь не привело к сколько-нибудь заметной смене образной их системы и упоминаемых реалий на китайские. До этого Гунавриддхи не дошел: новая система, соединяющая индийско-буддийские и собственно китайские идеи и образы, часто в самом неожиданном виде, появляется в апокрифах периода Тан и находит свое полное развитие в бяньвэнь. Но в "Сутре ста притч" глупец идет к реке Инд (притча 5); появляется "инородец, живущий в горах" (притча 8), — в Китае это был бы скорее степняк; героем рассказа является брахман (притча 11); отправляющиеся за море купцы идут сначала через пустыню (притча 14) — Китай же отделен пустыней не от моря, а от континентальных областей; человек прибывает в Государства Льва, т.е. на Цейлон (притча 19) и т.п. Лишь очень редко встречаются детали китайского быта. Так, в притче 12 огонь раздувают веером (как это делали в Китае). Если даже в фабульных частях притч почти не попадается китайских реалий, то в дидактических частях их обнаружить вообще невозможно.
Из всего сказанного мы можем сделать вывод, что произведение Сангхасены — Гунавриддхи, утвердившись на китайской почве, испытало влияние непереводной китайской повествовательной литературы со стороны композиции притч, получив более строгую организацию. Кроме того, наставления, которыми кончаются притчи, стали более конкретными, более практическими. В то же время притчи, включенные в сутру, не потеряли еще своей прямой связи с индийскими источниками и сохраняют реалии и образы индийские, не подменяя их в целом соответствующими китайскими, как это зачастую наблюдается в более поздних, относящихся к концу I тысячелетия н.э. произведениях жанра бяньвэнь. В "Сутре ста притч" сделан только первый, достаточно робкий шаг в эту сторону. Понадобилось еще полтысячелетия, чтобы эта тенденция нашла свое полное развитие. Такая замедленность, постепенность оформления новых направлений вообще характерна для китайской классической литературы, освоение же ею опыта переведенной индийской (в ее буддийском варианте) литературы — это частный случай в общем неторопливо текущем потоке китайской словесности.

"Сутра ста притч" предстает перед нами в обычном для сутр оформлении. Если мы возьмем любую сутру, не являющуюся апокрифической, а также значительную часть апокрифических сутр, то увидим, что начало каждой из них стандартно. Схема вводных частей такова: "Вот что я слышал (или в другом переводе: именно так я слышал). Однажды Будда находился в таком-то месте вместе с такими-то (следует перечисление людей, небожителей, демонов и других персонажей, собравшихся перед Буддой)". Такое начало является законом построения каждого произведения, якобы сказанного (или действительно сказанного) Буддой и потом записанного согласно традиции со слов того или иного ученика, запомнившего рассказ Будды. Введение этого рода носит название "шесть точных сведений", каковые заключаются в следующем.

1 . Указание на то , что это подлинные слова Будды (слова: "вот что я слышал" или "именно так я слышал") .

2. Сообщение о том, кто это слышал и с чьих слов записана впоследствии сутра (слово "я", по традиции в связи с сутрами соотносимое, как правило, с любимым учеником Будды — Анандой, который везде следовал за учителем, обладал отличной памятью. Предание считает, что он слово в слово повторил проповеди Будды, другие записали вслед за ним. И так были составлены сутры).

3. Упоминание о времени рассказа Будды ("однажды").

4. Указание на рассказчика ("Будда").

5. Описание места, где рассказывалась сутра ("находился в…" — и далее следует название города, чаще всего Вайшали или Раджагриха, и сада, дворца и т.п. в городе или возле него).

6. Перечисление слушателей (более или менее обширный список тех, кто пришел на собор).

После "шести точных сведений" следует вопрос или серия вопросов, обращенных кем-нибудь из слушателей к Будде, и ответ или серия ответов Будды. Завершаются вопросы и ответы переходом к тексту собственно сутры, предваряемой словами Будды: "Если вы желаете глубже постигнуть смысл мною сказанного, то послушайте сутру под таким-то названием". Тем самым вступление как бы удостоверяет, что мы имеем дело с подлинным рассказом Будды.
Про "Сутру ста притч" известно — как из биографии Гунавриддхи, так и из заключительной фразы самой сутры ("…созданная высокочтимым Сангхасеной"), —что традиция вовсе не приписывает составление произведения Будде и совсем не утверждает, будто Будда Шакьямуни когда-нибудь или где-нибудь рассказывал ее в сводном виде. И все-таки мы обнаруживаем в этом собрании притч вступление, полностью аналогичное тем, которые бытуют в канонических сутрах:
"Вот что я слышал. Однажды Будда находился в городе Жилище Правителя, в бамбуковой роще Цяофэн, вместе с великими бхикшу, бодхисаттвами-махасаттвами и с восемью видами /небожителей и драконов./ — всего было тридцать шесть тысяч человек".

Потом следует серия вопросов пятисот брахмачаринов —
последователей "внешних учений". Ответив весьма кратко на эти вопросы и подведя слушателей своими ответами к понятию нирваны, Будда делает их своими последователями. Потом Будда заявляет: "Слушайте внимательно. Сейчас я вам подробно изложу все притчи".

Примечательно, что вступление к "Сутре ста притч" находится в полном противоречии с тем, что мы знаем о действительной истории этой книги. Почему это случилось? Мы полагаем, что первоначально в сборнике Сангхасены такого вступления не было. Он, как видно из заключительных стихов и завершающей фразы, своей роли автора-составителя и не скрывал. Нелишне будет также обратить внимание на отсутствие подобных вступлений в остальных сборниках притч, имеющих, как мы знаем, иную творческую историю. Однако в процессе рассказывания сутры Гунавриддхи, как можно думать, должен был свидетельствовать перед слушателями истинность высказываемых им сентенций -хотя бы утверждением, что все рассказываемое берет начало в подлинной проповеди Будды. Но при внимательном прочтении вопросов и ответов можно обнаружить во вступлении, в заключительных репликах Будды сходство с одним очень известным отрывком из знаменитого даосского сочинения Чжуан цзы. Брахмачарины возражают Будде, что раз он еще не в нирване , то он и не может утверждать что-либо о нирване. Будда напоминает им, что они тоже еще не испытали смерти, но знают, что смерть — это страдание. Этот ответ оказывается решающим в обращении брахмачаринов на путь истинный. Для сравнения приведем соответствующее место из Чжуан цзы (конец главы семнадцатой).

"Однажды Чжуан цзы вместе с Хуэй цзы прогуливался по мосту над рекой Хао. Чжуан цзы сказал:
— Рыбы выплыли, чтобы порезвиться на свободе, и этому рыбы радуются .
Хуэй цзы возразил:
— Но ведь вы — не рыба. Откуда же вы знаете, чему рады рыбы?
На это Чжуан цзы ответил:
— Но ведь вы — не я. Откуда же вы знаете, что я не знаю, чему рады рыбы?".

Такое совпадение приема вряд ли случайно, особенно если вспомнить, что Гунавриддхи , согласно данным его биографии, занимался в молодости даосской практикой и, следовательно, должен был знать Чкуан цзы— одно из основных произведений даосского толка. Можно также показать, что и последовательность вопросов, которые брахмачарины в "Сутре ста притч" задают Будде, и сама их тематика, и ответы Будды — все это ближе к китайской традиции, чем к проповедям Будды, как они излагаются в сутрах махаян-ской школы.

В истории буддийской литературы в Китае мы знаем целую серию произведений, которые составлены внутри страны, переводами не являются и рассчитаны на вкусы и требования китайского слушателя или читателя. Цель таких сочинений — сообщить, как относится буддизм к тем понятиям, которые в буддийском каноне не рассматриваются, но в жизни Китая чрезвычайно важны. Одним из таких понятий является сыновняя почтительность. Несмотря на местное происхождение, подобные произведения оформлены как сутры и сказанное в них приписывается Будде. По-китайски они именуются "поддельными" или "сомнительными" сутрами, в европейской же науке их обычно называют "апокрифами" или "апокрифическими сутрами". В неоднократно цитированном "Каталоге годов Кай-юань" имеется специальный раздел, посвященный "поддельным сутрам". Значит, в VI II в. факт апокрифичности ряда сутр был ясно осознан, и неудивительно, ибо большинство из апокрифов танского времени, появлявшихся в этот период в массовом количестве, преподносят смесь вульгаризированного буддизма и традиционных китайских представлений. До периода Тан дело обстоит сложнее. В ранних дотанских каталогах нет специального раздела "поддельных сутр". Это не значит, что апокрифов в то время еще не было. Однако, во-первых, само понятие апокрифа еще не осознано и выделения апокрифов как особого течения китайской литературы в буддизме еще не произошло; во-вторых, само выделение для исследователя связано с большими трудностями, так как апокрифичность произведений, которые можно отнести к этому разряду, не столь очевидна, как в танский период. Поэтому каждый раз, когда есть подозрение на апокрифичность, произведение приходится тщательно анализировать. Признаки, которые удалось выявить при рассмотрении особенностей "Сутры ста притч", позволяют уверенно отнести ее к числу апокрифов, оформившихся весьма рано.

4. ПЕРЕВОДЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ "СУТРЫ СТА ПРИТЧ"

Сочинения буддийского канона, в первую очередь сутры, давно уже привлекают к себе внимание исследователей, прежде всего как неисчерпаемый источник сюжетов. В прошлом веке известный французский ученый Станислав Жюльен отобрал значительное количество рассказов, главным образом из сутр разделов "Джатака" и "Авадана", и опубликовал свой труд "Аваданы", долгое время привлекавшийся исследователями сюжетов как весьма надежный источник. В начале XX в., через 60 лет после С.Жюльена, другой французский синолог Эдуард Шаванн продолжил дело своего предшественника, опубликовав четырехтомный свод, который полностью заместил материал, приведенный Жюльеном, и значительно его дополнил новыми, ранее не привлекавшимися сюжетами. Этот свод под названием "Пятьсот сказок и басен, выбранных из китайской Трипитаки в переводе на французский" до сих пор остается самым полным из трудов этого рода.

Нельзя не отметить плодотворность трудов обоих французских ученых в области ознакомления европейского читателя с неисчерпаемым морем буддийских сюжетов, что особенно справедливо для труда Шаванна. Они и поныне продолжают быть самыми надежными справочниками в этой области. В последние годы существенным пособием к тому же материалу (сюжетам из Трипитаки) явились индексы к китайской Трипитаке, издающиеся как справочные тома "Трипитаки Тайсё", и указатель мотивов в мировом фоль-клоре , составленный С.Томпсоном.

Ценность трудов Шаванна и Жюльена общепризнана, но они ставят своей целью представить не произведения буддийского канона, как таковые, а только те сюжеты, которые в них можно найти. Поэтому дидактические части тех или иных рассказов у них зачастую опущены, как не имеющие отношения к собственно "сюжетоведению". В результате буддийские сочинения, в частности и "Сутра ста притч", в их передаче предстают не как цельные литературные произведения, задуманные и выполненные по единому плану, а лишь как сборники басен, сказок, притч, никак между собою не связанных. Правда, Шаванн переводит также вступление и заключение сутры, а в последнем автор подчеркивает, что для него главное заключается именно в поучениях, смешные же рассказы приводятся для облегчения восприятия . Но слова заключительных стихов сутры вступают в противоречие с методом отбора у Шаванна, который вслед за Жюльеном отсекает моральные концовки как нечто побочное, второстепенное.

Кроме того, нам известно, что в конце XIX или начале XX в. к "Сутре ста притч" обращался профессор Петербургского университета А.О.Ивановский, по-видимому намереваясь использовать притчи при обучении студентов. Работу эту он не окончил, рукопись ее хранится в Архиве востоковедов при Ленинградском отделении Института востоковедения АН СССР.
Таким образом, с точки зрения европейских исследователей, "Сутра ста притч" представляла ценность главным образом как источник сюжетов. Несколько иную картину мы застаем в Японии, стране, где буддизм как философское учение и как религия широко распространен и где поэтому существенную роль для читателя играет буддийское истолкование и применение сюжетов в интересующем нас произведении. В наше время упоминавшиеся уже Аканума Тидзэн и Нисио Миякоо перевели на японский язык полный текст сутры, ничего в нем не опуская, и снабдили перевод комментарием и исследованием. Цели их издания в принципе отличаются от таковых у Жюльена и Шаванна. Серия, в которую включен их перевод, "Все сутры в переводе на язык нашей страны" предназначена прежде всего для японских буддистов. Если до новейшего времени китайский язык был непременной частью японского классического образования, то в XX в. положение переменилось и японскому читателю-буддисту стало уже недостаточным наличие китайских текстов буддийских произведений. Поэтому и было предпринято издание обширной серии переводов китайской Трипитаки на японский язык. Но уже потому, что Аканума и Нисио обращаются к читателю-буддисту, их внимание направлено не только и не столько на сюжеты, сколько на дидактические части сутры. Они, например, подсчитывают, сколько из морализующих концовок говорит о глупцах, сколько — о жителях бренного мира и т.п. Исследование их оказывается односторонним, но в ином смысле, чем у французских синологов.

Сам перевод, как и все переводы серии, информационного свойства. Это понятие в Японии носит несколько специфический характер и нуждается в пояснении. Когда японские переводчики хотят в переводе с китайского передать какое-либо произведение китайской литературы, они идут обычно путем перевода многоступенчатого. Поскольку многие (хотя далеко не все) японские читатели и сейчас в силу культурных традиций их страны и вследствие того, что китайские иероглифы всегда были и остаются весьма устойчивой частью японской орфографии, умеют читать старый китайский текст, то даже в популярных изданиях на первом месте нередко стоит неизмененный китайский оригинал. Для облегчения чтения добавлены значки (каэритэн), указывающие, в каком порядке стояли бы слова по правилам грамматики японского языка. На втором этапе тот же текст располагается без изменения входящих в него иероглифов , но уже по правилам японской грамматики и с добавлением японских грамматических формантов. Около иероглифов японской слоговой азбукой указано, как они читаются по-японски. Это дословный перевод, как правило снабженный подробным фактическим комментарием. Третий этап составляет перевод художественный, который претендует на то, чтобы ввести произведение в японскую литературу. Автор перевода отказывается здесь от сплошной китаизированной лексики, и многие слова, записанные на втором этапе иероглифами, теперь заменены на собственно японские. Этот этап в тех случаях, когда текст сложен для восприятия, сопровождается комментарием-парафразом, объясняющим общий смысл текста и связь между отдельными его частями.

В тех случаях, когда переводчик ставит своей целью дать читателю точные сведения о переводимом тексте, не претендуя на роль "соперника" (по выражению А.С.Пушкина) переводимого автора, он ограничивается вторым этапом, останавливаясь на дословном переводе чисто информационного характера. В серии "Все сутры в переводе на язык нашей страны" такой характер имеют все переводы, в том числе и перевод "Сутры ста притч", выполненный Аканума и Нисио. Сочинение интересует их, следовательно, не как произведение художественной литературы, а как текст буддийского канона, который должен быть передан слово в слово. Статья тех же авторов подтверждает этот вывод, ибо с литературной точки зрения "Сутра ста притч" в ней не рассматривается.

Под тем же углом зрения рассматривается "Сутра ста притч" в ряду других произведений буддийского канона в книге Хаясия Томодзиро, посвященной исследованию вопроса о том, какова была история сложения буддийских текстов и как она отразилась в разновременных переводах одних и тех же сочинений на китайский язык. Определение того, насколько справедливы выводы Хаясия в отношении истории буддийских текстов, выходит за пределы задач, поставленных в данной статье, и потому здесь рассматриваться не будет.

В последние годы в Японии появились новые переводы "Сутры ста притч". Один из них, выполненный Танахаси Икко, по характеру своему близок к тому, который помещен в серии "Все сутры". Танахаси полностью принимает выводы, предложенные в исследовании Аканума и Нисио, не скрывая своей зависимости от них. Он даже озаглавил свой перевод "Упама-джатака", как это предлагали его предшественники, а название "Сутра ста притч" отнес в подзаголо-вок. Иную цель преследует перевод Фурута Кадзухиро,
помещенный в серии "Китайская классическая литература" издательства Хэйбонся и обращенный к массовому читателю. В томе "Буддийская литература" собрания джатак, авадан, притч, в том числе и "Сутра ста притч", представлены в избранных образцах (последняя в наибольшем количестве: 77 притч). В то же время отобранные сюжеты никак не сокращены, не исключая и морализующие концовки. Характер памятника, таким образом, сохраняется. Появление двух переводов — Танахаси и Фурута — отражает общую тенденцию, наблюдаемую в Японии в течение двух последних десятилетий: стремление к такому ознакомлению массового читателя с китайской классической литературой, которое делает необязательным обращение к подлиннику (исходные китайские тексты в такого рода сериях, как правило, не помещаются).

В Китае "Сутра ста притч", бывшая весьма популярной на протяжении веков как занимательное и назидательное чтение, хорошо знакома широким слоям народа и в настоящее время. В 1914 г. начинающий писатель Чжоу Шу-жэнь (впоследствии прославившийся под псевдонимам Лу Синь) предпринял на свои средства издание "Сутры ста притч". Интерес его к этой сутре вряд ли покажется случайным, если вспомнить, что в своих сочинениях Лу Синь неоднократно обращается к произведениям буддийской литературы как к выдающимся творениям литературы и человеческой мысли, причем в первую очередь его интересуют сочинения повествовательного характера. В колофоне издания Лу Синь указал также, что он одновременно издает и сутру "Десять колес земных сокровищниц". Что же до "Сутры ста притч", то именно лусиневское издание легло в основу последующих ее перепечаток как в "Полном собрании сочинений Лу Синя" 1938г., так и отдельно в 1955 г. в издательстве "Классическая литература".

Наряду с полными изданиями текста сутры, преследующими, как и другие подобные китайские издания, задачу представить специалисту и квалифицированному читателю первоначальный, неискаженный текст памятника (изданиями филологически точными), есть в современном Китае и другой вид публикаций, предназначенный для читателя рядового, массового, часто малоподготовленного и даже недостаточно грамотного по части старых текстов. Для такого читателя печатаются книги двух типов: популярные переложения и "книжки-картинки". Здесь мы не можем претендовать на полноту изложения материала, ибо книги обоих типов издаются в самых разных уголках Китая и учет их становится поэтому весьма затруднительным.
К первому типу следует отнести два из известных нам изданий. Одно из них выпущено в 1926 г. Ван Пинь-цином и сопровождается вступительной заметкой Лу Синя". Заметим, что Ван Пинь-цин отбросил название "Сутра ста притч" и выбрал то, которое указано в заключительных словах сутры: "Гирлянда цветов глупости". Эта книга отличается от всех предыдущих изданий сутры тем, что Ван Пинь-цин, как писал Лу Синь, "будучи влюблен в эти прелестные притчи, отсек моральные поучения, оставив только сами притчи". Это была первая попытка такого рода, но, как мы увидим, ей следуют почти все китайские популярные издания новейшего времени. Так, в 1948 г. известный писатель Фэн Сюэ-фэн, автор многих китайских притч, печатал в шанхайских газетах свои переложения из "Сутры ста притч", а потом опубликовал их отдельной книгой. Концовки он, как и Ван Пинь-цин, убрал.

Второй вид современных популярных изданий — "книжки-картинки" — это наиболее массовые издания Китая XX в., выпускаемые огромными тиражами. Нам удалось ознакомиться с тремя такими изданиями "Сутры ста притч", но можно не сомневаться, что в действительности их гораздо больше. Первая из "книжек-картинок" — это своеобразная переработка 37 притч, выполненная Чжэн Ши-фэном51. Сохранив сюжеты притч, Чжэн Ши-фэн удалил из них буддийские нравоучения, заменив их новыми, применительно к новой жизни современного Китая. Поучения эти, местами весьма наивные и прямолинейные , придают притчам совершенно иную окраску и смысл, отличные от прежних, буддийских. По существу, Чжэн Ши-фэн создал новые произведения на основе старых сюжетов. Вторая из .доступных нам "книжек-картинок" составлена Ни Хай-шу, известным переводчиком классической китайской поэзии на современный китайский язык В своих переводах Ни Хай-шу гораздо ближе к подлиннику, чем Чжэн Ши-фэн, но нравоучительные концовку притч повсеместно опущены. Наконец, третье издание, где из общего количества притч отобрано 55, также отбрасывает нравоучительные заключения и даже название произведения. "Книжка-картинка" носит заглавие "Богатый старик строит трехъярусную башню".

По приведенным примерам видно, что в Китае XX в. признают популярность "Сутры ста притч" и что целый ряд авторов-популяризаторов способствуют ознакомлению народа с ее сюжетами И тем самым еще большему их распространению. С другой стороны, предпринимаются определенные усилия к тому, чтобы буддийская мораль, составляющая идейное содержание сутры, из этих сюжетов была удалена. В этом отношении современные китайские ученые и популяризаторы стоят ближе к французским синологам (хотя и преследуют иные цели), чем к своим японским коллегам.
Из всего обзора, отнюдь не претендующего на полноту, а ставящего своей задачей лишь выделение основных направлений в исследованиях, обработках и переводах "Сутры ста притч", видно, что как памятник китайской словесности, интересный в его полном виде и значительный для своего времени, занимающий определенное место в истории китайской литературы (и прежде всего художественной повествовательной прозы), — в этом плане никто данное произведение до сих пор не рассматривал. Усилия ученых были направлены или на выяснение места этого произведения в китайской Трипитаке, или на историю его сложения, или же на его исследование как источника сюжетов. Настоящий перевод и данная статья призваны в какой-то мере заполнить эту лакуну.

Предлагаемый перевод преследует двоякую цель. С одной стороны, он не претендует на то, чтобы быть художественным в полном смысле этого слова, переводчица И.С.Гуре-вич поставила себе задачу ознакомить читателя с не сокращенным ни в каких частях переводом сутры при возможно более точной передаче оригинала. С другой стороны, любой перевод, в том числе и строго научный, имеет право претендовать на то, чтобы не нарушать норм языка, на который произведение переводится. Русская стилистика не любит дословных повторений, которыми изобилует китайский оригинал. Поэтому многие слова, выражения и целые периоды, по-китайски написанные совершенно одинаково, в переводе варьируются в пределах близких по значению синонимов и оборотов. В этом смысле перевод дословным не является.

В тексте памятника буддийские имена, географические названия и термины передаются двояко: либо путем перевода на китайский язык, либо китайской транскрипцией санскритских слов. В переводе сделана попытка сохранить эту особенность оригинала. Значимые (переведенные на китайский) имена и термины в большинстве переводятся и на русский язык (например, "город Жилище Правителя"), в тех же случаях, когда перевод оказывается затруднительным (например, "Жулай"), оставлена транскрипция китайского слова. Если же слово китайского оригинала является транскрипцией иноязычного слова, там, где это возможно, восстанавливается его первоначальное звучание (как, скажем, в словах "бхикшу", "бодхи", "сротапанна"). Но коль скоро это оказывается невозможным, то транскрибируется китайская его передача (например, "пишача").

В основу перевода положено издание 1914г., осуществленное Лу Синем. С досок для печатания ксилографа, заказанного Лу Синем, было сделано всего сто отпечатков. Понятно, что при таком небольшом тираже книга стала библиографической редкостью. Нам не удалось обнаружить упоминаний об этом издании ни в одном из известных нам каталогов современных китайских библиотек. В библиотеке Ленинградского отделения Института востоковедения АН СССР имеется экземпляр "Сутры ста притч", подаренный в 1957г. проф. Бао Чжэн-гу. Поскольку этот ксилограф дает разделение сутры на две цзюани, перевод сохраняет и эту его особенность. Для удобства принята нумерация притч, отсутствующая в первоначальном тексте, но введенная составителями "Трипитаки Тайсё".

В квадратные скобки заключены слова, в подлиннике отсутствующие, но добавленные для связности перевода.
Краткий комментарий, предназначен для пояснения встречающихся в тексте бытовых реалий и буддийских терминов. Объяснения относятся только к тем реальным значениям, которые встречены в данном тексте, и не дают поэтому всестороннего раскрытия сложных буддийских понятий. Это вызвано самим характером сочинения, обращенного скорее к "профанам", чем к глубоким знатокам учения.

 

Л. Н. Меньшиковсутр. 

« »

Читать: Дзайбатцу-до (путь офис-самурая)